Я — словно узник; все меня изводит —И часовых шаги, и по решетке стук;Вот только лишь старух да девочек вокруг,А не преступников мой скорбный взор находит. Во тьме томлюсь я, но огни зажгут —И вовсе взбесится мой аневризм бесчинный.Предстанут мне тюрьма, кресты, собор старинный,И сердце схватит так, что слезы побегут. Уже в квадратах света мостовая —Из окон льют его кафе и кабаки,Жилые этажи, табачные ларьки.Луна слепит — точь-в-точь арена цирковая. Меж двух церквей, немного в стороне,Кружок духовных лиц стоит в одежде черной,И мысли — как моя фантазия ни вздорна —Об инквизиции на ум приходят мне. Там, где дома смело землетрясенье,Возводят новые — везде один шаблон,Но колокольни вновь торчат со всех сторон,Крутые спуски вновь препятствуют движенью. В общественном саду на пьедесталМеж крашеных скамей и перцев худосочныхЭпический поэт при шпаге, в латах прочных,Угрюмый, бронзовый, монументальный, встал. Что будет, коль беда плеснет крыламиИ мор пойдет косить недужных бедняков?..Чу, горн! К поверке ждут солдат-отпускников.Посереди лачуг блестит дворец огнями. Вот из казарм, что в средние векаСтранноприимными монастырями были,Пехота с конницей неспешно запылили —Им патрулировать, не рассветет пока. Тебе, о город, где всем нам так сиро,Я страсть угасшую разжечь во мне не дам.Свет фонари струят на траур модных дам,Словно приклеенных к витрине ювелира. Вот и статистки, примадоннам вслед —Швеи, цветочницы, девчонки из passages [142] ,Так за рабочий день уставшие, что дажеУ них и голову поднять-то силы нет. Чем более реальность хаотична,Тем интересней мне сказать о ней в стихах,И я вхожу в своих надтреснутых очкахВ brasserie [143] , где в домино играют, как обычно.
142
Пассажи, торговые галереи (фр.).
143
Пивная (фр.).
III
ПРИ СВЕТЕ ГАЗА
Вновь выхожу. Как давит ночь! Идешь,А вкруг шатаются веселые девицыИ разливается дыхание больницы,Их плечи голые бросающее в дрожь. Везде фасады лавок равнодушных,А чудится мне строй соборов вековых,И свечи, и цветы, и статуи святых,И люди — скопище овец богопослушных. Вон горожанка семенит шажком,На взрытой мостовой лавируя с опаской,Но представляется мне эта буржуазкаМонашкой лет былых, измученной постом. Под молотом кузнечным искры к небуИз тесной мастерской ножовщика летят.Плывет целительный и честный ароматВ печь булочниками загруженного хлеба. В действительность стараюсь я врасти,Чтоб сборник мой задел поглубже за живое.От магазина мод — замедлил близ него я —Юнец-карманник глаз не в силах отвести. О спуски нескончаемые эти!Как описать стихом, свободным от прикрас,Мне ваших фонарей хлорозно-бледный газИ романтический ваш облик в лунном свете? Вон женщина, нет, сытая змея,Чьи формы пышные с трудом корсет смиряет,Себе капризно шаль с рисунком выбираетИз неисчерпных груд заморского тряпья. А вон карга в бандо и с длинным traine’om [144] ,Что сходен с веером старинным. У дверейДва мекленбуржца ждут владелицы своейИ бьют копытами со ржанием надменным. Роскошных тканей на прилавках тьма,Но нечем зелени дышать декоративной.От пудры рисовой во рту у вас противно,Зато приказчики — услужливость сама. Но постепенно, словно мавзолеи,Становятся ряды торговые темны.Лишь выкрики еще кой-где в ночи слышны —Там кто-то продает билеты лотереи. «На хлеб подайте! Сжальтесь надо мной!» —Мне этот стон всегда во мраке сердце ранит:То руку с робостью за милостыней тянетМой школьный латинист, учитель отставной.
144
Трен, шлейф (фр.).
IV
МЕРТВЫЕ ЧАСЫ
Над океаном крыш — простор без мерыИ свет небесных тел течет, как струи слез.По счастью, верю я, что есть метампсихоз!Что может слаще быть столь голубой химеры? Как бесконечен улиц лабиринт,Как кровью налиты глаза у шарабана,Как ставни хлопают во мраке непрестанно,Как звякнул выпавший при их закрытье винт! А я шагаю, как по строчке нотной,Меж двух шеренг домов шикарных и лачуг,И флейта дальняя — о пасторальный звук! —В ночном безмолвии пронзает воздух плотный. Когда бы жить мне вечно, с каждым днемВсе новых совершенств и радостей взыскуя!..И я стеклянные дворцы себе рисую,Что мы для наших жен в грядущем возведем. О наши сыновья, осуществитсяВ ваш век так много снов, нам снившихся всегда,Что ваши матери и сестры никогдаНе будут в мерзости и тесноте гнездиться! А мы, кочевники грядущих лет,Рыжеволосые праправнуки да Гамы,По континентам всем проложим путь упрямо,По океанам всем прочертим пенный след. Ну, а пока нас жизнь замуровалаВ ущельях каменных без трав и без цветов.Чу! Мне сдается, нож блеснул в тени домовИ жертва сдавленно о помощи воззвала. Меня мутит: я, мнится, сам пропахМиазмами глухих проулков, полных скверны,И сторонюсь пьянчуг, что вышли из таверны,Горланя и держась нетвердо на ногах. Не страшен мне сомнительный прохожий:Ограбить нищего — какой в том вору толк?И все ж во тьме всегда тревожно. Что там? Волк?Нет, лишь бродячий пес со струпьями на коже. То вверх, то вниз по спускам городскимЧины полиции плетутся с фонарями,И, папиросными сверкая огоньками,Глядят веселые девицы в спину им. И, надвигаясь гневно и глумливоНа здания-гробы, встающие из мглы,Скорбь человеческая желчные валыСтремит за горизонт, как море в час прилива.
Антонио Нобре
ПРОЩАЙ!
Размышления о буре у Британских островов
Прощай! Прощай же! Я уплываю,Но возвращусь я к тебе назад.И летним солнцем однажды, знаю,И летним солнцем однажды, знаю,Осенний сменится листопад.Прощай! В разлуке — иное время:День — словно месяц, а месяц — год.Да, я расстался с мечтами всеми,И все же смело плыву вперед.Печальный ветер поет, вздыхая…На путь, родная, благослови!Ты за молитвой соткешь, я знаю,Ты за молитвой соткешь, я знаю,Наш белый парус большой любви.Прощай! Сегодня удел наш — горе,Но снова встретимся мы с тобой.Волна и ветер… Ах море, море!Одною связаны мы судьбой.Я уплываю, смятенья полный.Ответь мне, море, смотря в глаза:Что солонее: твои ли волны?Что солонее: твои ли волны?Или, быть может, моя слеза?Прощай! Команда: «Отдать швартовы!»Сильней швыряет корабль волна.Не скоро встречусь с тобой я снова,Но будешь сердцем ты мне верна.Прощай! Уносит меня из домуОсенний ветер, предвестник вьюг.Шепчу беззвучно я рулевому,Шепчу беззвучно я рулевому:«Забудь про север! Держи на юг!»Мы развернулись кормою к югу.Меня не слышит наш рулевой.Не забывай же меня, подруга,Не забывай же меня, подруга!В моем ты сердце всегда со мной!Прощай! Все дальше уходим в море,И лик отчизны исчез вдали.Спаси же, кормчий, нас всех от горя!Спаси же, кормчий, нас всех от горя!И зову предков скорей внемли!Прощай! Крепчает соленый ветер.Мой ангел, где ты, где ты сейчас?Застигла буря нас на рассветеИ беспощадно терзает нас.Я не достану до дома взглядом,А до Британии — тридцать миль.Но ветер — вот он, и гибель — рядом,Но ветер — вот он, и гибель — рядом,И не спешит к нам на помощь штиль.Прощай! Наверно, уже ты знала,Чем завершится мой горький путь,Когда, прощаясь со мной, рыдала,Слезой разлуки кропя мне грудь.Нас гонит буря! Воды и хлебаВсего осталось лишь на два дня.Зачем упорно так хочешь, небо,Зачем упорно так хочешь, небо,Ты юной жизни лишить меня.А дни проходят… Зачем однаждыРешил уплыть я от злой беды?Затем ли, чтобы сгорать от жаждыСреди ревущей вокруг воды?Эй, с добрым утром! Как лют, однако,Сегодня ветер, мой капитан!Скрипит зловеще «Святой Иаков»,Скрипит зловеще «Святой Иаков»,Рычит свирепее океан.Эй там, на мачте! Увидел, может,Ты, юнга, землю — хотя б вдали?— Вода и небо! Одно и то же!Как будто в мире и нет земли!Нас гонит буря. За нас, скитальцев,Луна, грехи наши отмоли!О море! Разве для португальцев,О море! Разве для португальцевНе стали хляби добрей земли?О горе всем, кто выходит в море!Напрасно ждет их назад родня!Эй, курс на Данию! В ЭльсинореТоскует Гамлет и ждет меня!Прощай, родная! Умру тоскуя!По нашей встрече… Спасенья нет!Со всеми вместе иду ко дну я,Со всеми вместе иду ко дну яИ погибаю в расцвете лет!Но что такое? Мираж пред намиЗа миг до смерти из тьмы возник:Святая дева вдруг над волнамиИдет и волны стихают вмиг.И ярость шторма уже угасла.Вокруг — затишье на много миль,Как будто кто-то на море масло,Как будто кто-то на море маслоПролил и бурю сменил на штиль.Ты так усердно за нас молилась,Моя родная, — и потомуСпасенье вовремя к нам явилось,И луч надежды рассеял тьму.Остались в прошлом былые страхи.Луна сияет нам, как маяк.На парус наши пойдут рубахи,На парус наши пойдут рубахи,Луна над мачтами — словно флаг.Терзала буря нас. Но, однако,Мы живы все-таки до сих пор.Разбитый штормом «Святой Иаков»Уже вплывает в английский порт.Прощай! Прощай же! Я уплываю,Но возвращусь я к тебе назад.И летним солнцем однажды, знаю,И летним солнцем однажды, знаю,Осенний сменится листопад.
Эуженио де Кастро
ИЗ ТОЛЕДО В МОРЕ
Река из стекла и стали.Вдоль холмистых прибрежий стоя,Зданья смотрятся в зеркало вод.Белокурые барышни шутятС зеленоглазым седым стариком.— Тежо! чаичий предок!Золотое, словно ковчежец,Солнце ныряет в речную струю:— Тежо! купальня солнца!На палубах — эмигранты:— Тежо! тропа честолюбцев!Вот эмигранты отплыли.На пристани матери плачут.— Тежо! боль материнства!Эмигранты плывут из бразильской земли,Огрубели сердца и заржавели души…К матерям подойти стыдятся:— Тежо! боль материнства!Угрюмый военный транспортСсыльных увозит в ссылку.— Тежо! сон казематов!Ссыльных увозят,Невесты их горько плачутНа берегу реки:— Тежо! тоска несчастных невест!Сигнальные фонари,Золото, зелень, багрец,Звезды причальных огнейРоссыпью самоцветов:— Тежо! мечта ювелира!Двести гребцов королевской галеры,Вызолоченной галерыДля дочерей короля:— Тежо! дорога принцесс!Луна, игуменья неба,Среди питомиц бессчетных,—Все вместе глядят в серебристые воды:— Тежо! зеркало звезд и луны!Ночь нежна…Старик пришел утопиться:— Тежо! отдых отчаявшихся!И благая река, сотвореннаяИз стекла и расплавленной стали,Входит в море — так боязливо,Как невеста в брачный чертог…
ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ
Я родился на свет в назначенный срок:Был пожар у нас в околотке;Вскрыл вены, продувшись, сосед-игрок —Мол, долги пусть платят сиротки.Вслед за мной родилась, бедняжка,Сестра-близняшка.Пришла — и снова ушла во тьму.Мне жизнь пришлось начинать одному.Хотя родились мы двойней,Но ей-то теперь поспокойней.Умерла. Разговор короткий.Полыхал пожар в околотке.В силу этих причин, почин получивши такой,Я смирился со всем, этой жизни присущим:С обидою, злобой, обманом, ненавистью и тоской —С тем, что есть, и что было, и что лишь маячит в грядущем.
ОТВЕТ ЛУНЫ
Кто-то умер там, в вышине.Тьма и скорбь в небесной стране.Средь болот и вереснякаКровью плачет моя тоска.Средь пустошей темных и вереснякаКровью плачет моя тоска.Мечты мои — коноводы, привычныеК бегу лихому — лежат, параличные…В душах садовников — боль, тоска:Лилии гибнут среди песка…Морякам умирать так странноБез моря, без океана…Пастух — служитель при богадельне,Мельник — при свалке, а не при мельне…Королева с хрустально-чистой душойБредет босиком, покрыта паршой…Преследует девушек жуткий старик,Свесив сочащийся гноем язык…И зловещие вороны все смелейОрут, пожирая глаза королей…Кто-то умер там, в вышине.Тьма и скорбь в небесной стране.— О Луна, я тебя прославить готов,Муза гнезд и крестная мать цветов,Лампада, смягчающая вечера,Для рек встревоженных просфора,Оплот и пристанище белых лилий,Ты, что ведешь слепцов без усилий,Взываю к тебе, к Луне,Дорогу высвети мне,Ибо я заблудился в пути,Как ребенок, не знаю, куда идти…Меня состраданьем порадуй,Будь во мраке моей лампадой!Луна, служительница богадельни,Есть ли владенья твоих беспредельней,Укажи, укажи мне края,Где утихнет усталость моя!И вотЛунаПлыветВ небосвод,Целомудренно обнажена,Появляется в свите звезд,Леса, и утесы, и реки светом ее залиты,И я не могу не увидеть венка и темной плиты:Погост.
Камило Песанья
«Жестокий страх томит меня во сне…»
Жестокий страх томит меня во сне,Вольна душа и мается раздором:Дрожу перед грядущим приговоромИ сетую о проходящем дне.Страх безысходный, совладать с которым,Сколь ни терзаюсь, не под силу мне:Я лишь могу в вечерней тишинеПространства проницать печальным взором.Затем, что, эту боль забыть спеша,Безумною становится душа,Негармонической, а это значит,Что без страданья — сердца просто нет.Так неделимы солнце и рассвет,Который, наступая, тяжко плачет.
«Ты повстречался посреди дороги…»
Ты повстречался посреди дорогиИ показался чем-то мне сродни.Я произнес: — Приятель, извини,Отложим-ка на час-другой тревоги:И путь далек, и так истерты ноги.Я отдохнул — ты тоже отдохни:Вином одним и тем же искониЗдесь путников поит трактир убогий.Тропа трудна,— да что там, каждый шагНевыносим, и жжет подошвы, какПоследняя дорога крестных пыток...По-своему толкуя об одном,Мы пили, каждый плакал над вином —И в кружках наших был один напиток.
«Орнаментальные кирасы, шлемы…»
Орнаментальные кирасы, шлемы —Татуировки на моей груди...Два льва крылатых, щит, а посреди —Букет фиалок, главный знак эмблемы.Таков мой герб... На четверти одной,На красном поле в золоте — лилея,А на другой, серебряно белея,Та дева, что повелевает мной.Цель: дерзновение и жажда чести...Девиз: рыданье бесконечной вестиО вечности в кладбищенской тени...Орлы чернеют, крылья гордо вскинув,Пифоны [145] борются — и все ониОбрамлены гирляндой безантинов [146] .
145
Пифоны (греч. миф.) — чудовищные змеи.
146
Безантины — византийские золотые монеты, часто использовались как элемент в гербах.
ФОНОГРАФ
Покойный комик произносит спич,В партере — хохот... Возникает сильныйЗагробный запах, тяжкий дух могильный —И мне анахронизма не постичь.Сменился валик: звуки баркаролы,Река, нимфеи на воде, луна,Мелодия ведет в объятья снаИ уплывает в тинистые долы.Сменился валик снова: трелью длиннойЖивой и терпкий аромат жасминныйРожден,— о, эта чистая роса...Завод окончился,— и поневолеУшли в туман кларнетов голоса.Весна. Рассвет. О, дух желтофиолей!