В гамаке, подобном пенной колыбели, С шорохом чуть слышным,Негр качает плавно спящую креолку,И служанка рядом машет втихомолку Опахалом пышным.В гамаке уютно — тень лежит густая Посреди бамбуков.Длится сьеста, зноем полнясь и молчаньем,—Юную креолку ласковым качаньем Плавно убаюкав.Но гамак застынет иногда — поскольку Негр, стоящий рядом,Медленно зевает, черный и блестящий,И бесстыдно гладит грудь креолки спящей Похотливым взглядом.И гамак качаем на высоких ветках Вновь без остановки,—В нем креолка дремлет, ни о чем не зная,Скачет обезьянка, нежная, ручная, По цветной циновке.В гамаке креолка шевелит губами: Повторяет строки,—Ей во сне, похоже, нежно вторят струны:Как-то пел под вечер поселенец юный Тот романс жестокий.Вновь гамак взлетает в такт далекой песне: Нет конца кручинеТех, кто здесь измучен горькими судьбами:Черных африканцев, что давно рабами Стали на чужбине.В гамаке так тихо: пусть поспит креолка, Пусть подремлет сладко,—Ты качай прилежней, парень чернокожий,Овевай нежнее госпожу на ложе, Верная мулатка!Пролетает ветер через ветки сейбы, Просьбе стихнуть внемлет.Разве есть на свете счастье лучезарней?Пусть, забыв немолчный гул сахароварни, Госпожа подремлет!
«Вот — воскресенье. Знаю, горожанин…»
Вот — воскресенье. Знаю, горожанин С подругою влюбленнойИдет в поля из города и странен Ему их вид зеленый.Он облегченно дышит на свободе, И тысячи обличийС восторгом созерцает он в природе, Внемля капелле птичьей.А я не выхожу: во мне клокочут Приливы черной злостиИ призраки средь бела дня морочат Меня, являясь в гости.И самая любимая из теней, Как прежде, дорогая,Придя, рыдает у моих коленей И ждет, изнемогая.
МЕНУЭТ
Гостиная светла, роскошна, велика.Пленяет роскошью отделка потолка.Широкая софа, козетки, гобелены:Пейзажи гор, нолей, пастушеские сцены.На алый гобелен хотя бы мельком глянь:Там тигр почти догнал испуганную лань.Портретов — целый ряд. Вот — основатель рода,Как видно — дворянин крестового похода.Вон тот — монахом стал, гранд-дамою — вон та:Сколь чувственны ее карминные уста!В ее глазах лазурь — и в их разрезе узкомПрародич видится, который был этруском.Да, шея, голова — во всем заметен следЕдва ль не королей… Но — вот еще портрет:Вот этот, в Африке, видать, хлебнул немало,Он изгнан был туда велением Помбала,Бедняга, что вдали от мест родных зачах:Немыслимая скорбь стоит в его очах.Напротив — девушка, — о, как она прекрасна!Она изгнанника любила, это ясно.О грозный бег годов, о бренность, о тщета —Как быстро рухнула венчальная мечта!Ты, знаю, молодость отвергла и весельеИ обрела покой в уединенной келье.Еще — вельможа здесь, большой придворный чин:Он улыбается и нюхает жасмин.Вот — доктор в мантии, придворный, знаменитый.Весьма гордились им отцы-иезуиты.А вот еще один: в войне далеких лет,У врат Байоны он добился эполет.Он зорко смотрит вдаль, он рвется в бой упрямо,Он гордо на щеке несет полоску шрама,—Мы дышим радостью воинственной судьбы,И мнится вдалеке победный зов трубы…В старинном зеркале — увидишь поневолеСияние свечей старинных жирандолей.Под зеркалом стоит наборный клавесин,Всеобщий баловень, след канувших годин,—Левей — из ящика выглядывает робкоСтаринных партитур пергаментная стопка.И мне пригрезилось, что ожил старый зал,Очнулся клавесин — и нежно зазвучал,Проснулись клавиши, дремавшие устало,Исчезло прошлое — и настоящим стало;От гаснущих свечей сгустилась темнота,И дама — видел я — тогда сошла с холста,Широкий кринолин оправила небрежно,Ступила на ковер, заулыбалась нежноИ под мелодию давно минувших летИзящно начала изящный менуэт.
НА ФЕРМЕ
Терраса: плавно движутся метиски,Хозяйка молодая смотрит вдаль:Меж тем пейзажа каждую детальУже туманит ночи полог низкий.В траве — жуков светящиеся снизки,Неспешно стадо тащится в кораль,И тянет песни древнюю печальПогонщик мулов, длящий путь неблизкий.За бурою высокой городьбойРаздетые работницы гурьбойШумят еще и возятся в купальне.Уже луна встает по-колдовски,И птичий крик все глуше, и быкиБредут, мыча в потемках все печальней.
В ПОСЕЛКЕ
Два пополудни. Жжет неимоверноТяжелая и душная жара.Однако в кузне с самого утраВздыхает наковальня равномерно.Стоит без посетителей таверна —Недаром у хозяина хандра.Жужжит в дверном проеме мошкара,—В подобный час всему живому скверно.Прядет старушка, севши на порог,Сын — где-то в поле: он до дела строгИ занимать трудом умеет руки.В ручье невестка стирку развела,За огород, раздеты догола,На солнцепек повыползали внуки.
ЧАСЫ
В него заложены солидность и комфорт —Брегет внушителен и служит безотказно.Быть может, циферблат немного и потерт,Однако же эмаль — нежна и куртуазна.Там обрисованы и зал, и клавикорд,Дворяночка — и хлыщ, предмет ее соблазна,—Он, кажется, поёт и держится развязно,Победой легкою уже заране горд.Широкое окно; за ним блистают яркоДеревья строгого, подстриженного парка;Как пена, облака всплывают в небосвод;Поглубже — озерцо, и роща апельсиновВ нем отражается, — а выше, крылья вскинув,Из белых лебедей белейший длит полет.
Антонио Дуарте Гомес Леал
СОБОРЫ
Люблю смотреть на вас, старинные соборы,Вы в небо взвихрены, как стая голубят,Аркады пламени, взметенные в просторы,Соборы гордые, глядящие в закат.Вы, ангелы идей, ласкающие взгляд,Мысль, камнем ставшая, бессветные затворы,Где в углублениях, скрестивши руки, спятСвятые, герцоги, принцессы, командоры.Но понапрасну вы стремитесь в небеса,Сосуды ладана, спасений паруса,В рассвет одетые, как в радужную тогу,—Я знаю: иноки, святые, короли,Напрасно вы года в молитвах провели,Затем что плакали — придуманному богу!
ОКНО
Когда в полночных улицах — покой,Когда они от суеты устали —К окну иду, заглядываю в дали,Ищу луну с тревогой и тоской.Нагою белой тенью колдовскойОна скользит почти по вертикали —Как розан, поднимаемый в бокале,И как греха пленительный левкой.Чарующая ночь проходит мимо,Меня же вдаль и ввысь неумолимоМистические манят купола…Я хохочу, а ты плывешь все выше,Всходя над гребнем черепичной крыши: —Какой соблазн в тебе, Соцветье Зла!
СТАРИННЫЕ ЗАМКИ
О замки древние, стоящие на скалах,Громады дряхлых стен и башен изветшалых,Вы, гипнотически пленяющие взглядФамильной славою портретных анфилад,—О чем вы грезите, вздымаясь из туманов,Оплоты рыцарства, подобья великанов?О, населяет вас одна немая грусть!..Но древняя душа еще помедлит пусть,Напоминает пусть волненья бранных хроник!По стенам плющ ползет, вдоль рвов искрится донник,—Но разрушенье — всем грозит, в конце концов,Пусть хоть цветы растут в расселинах зубцов.В плюще невидима замшелая бойница.Удушливая цвель в сырых углах гнездится,Навек уснуло все в миру отшедших лет,—Однако в садике, где роз давно уж нет,— Где дали место ей рассеянные предки —Венера мрамором глядит сквозь плющ, сквозь ветки.Везде забвение, печаль и тишина,Здесь все застелено великой тенью снаО жизни рыцарей прекрасной прежней эры,—И ветер шевелит незримые портьеры,И кажется — на них под отсветом луныБылых кровавых драм следы еще видны.Поэту внятно всё: любой чуть слышный шорох,Любой намек на жизнь в просторных коридорах,—И в окнах стрельчатых — извечная игра! —Следить созвездия отрадно до утра…Он полон завистью — о нет, отнюдь не страхом —К тому, что отжило, что ныне стало прахом!
В ТАВЕРНЕ
Сердце ранит корочкальда.Стоят холода.Знаю, скоро зима.Франсиско Мануэл
Одни храпят, склонясь на край стола,Облапив опрокинутые кубки,Другие — рассуждают про дела.Еще какой-то, хворый, длинный, хрупкий,Амурную бормочет ерунду,Пуская дым из почерневшей трубки.Бредет по стенке пьяный, на ходуШатаясь, разобиженный, с досадой,Плешивый тип клянет свою нужду,Что, мол, отцу о смерти думать надо,Бубнит: мол, жизнь не стоит ни гроша,И просит дать совет насчет подряда.Темна таверны ветхая душа,Продымлена. И полуночный ветерСвистит снаружи, по стеклу шурша,—Способен вызвать жалость и насмешкуЛюбой из тех, кто здесь печально пьет,Кому осталось меж мирских заботГлотать вино и слезы вперемешку.
ПЫТКА ХИМЕРАМИ
Красноречивые строенья…
Бальзак
Заснувши в час безветренный, вечерний,Иль, может быть, в ночной, дождливый час —Мы видим, как, в венках из роз и терний,Встает былое призраками в нас!В комедии мирской изнемогая,Самим себе смирение внуша,Мы ждем — и в нас встает совсем другая,Бессмертная, но страстная душа!Ненужные средь бела дня картины:Монастыря щербатый силуэт,Восход луны, забвенные руины —Для тонких душ — как радужный рассвет.О, кто не знал такого беспокойства,Кому не грезилась в пучинах снаЭлегия мистического свойства —Над кладбищем плывущая луна!О, колыбель сентиментальной жажды,О, этот Юг, где грезят наявуХимерами, — как не познать однаждыЖестоких меланхолий синеву?О, сколько раз, мечтаньем вечным хворый,Почти в конце пленительного дняЯ размышлял о ней, о той, которойДано, быть может, излечить меня!Чем глубже ночь, тем очертанья резче:Туман… Все гуще, ниже, голубей…Мох на стене… Бессмысленные вещи,Причины фантастических скорбей!О, кто бы от такой тоски не высох,Кто не узнал бы горький вкус беды,Следя закатный луч на кипарисах,И лунный диск на скатерти воды?О грезы, о шатер ветвей зеленых —Рабовладельцы, пусть на свой манер!О, прочь, скорее прочь от рощ лимонных,Прочь от тропы, ведущей в край химер!