Чтение онлайн

Старик склонился над Василием, потом присел на корточки, жестом спирита наложив широченные ладони на биопластырь, и спросил:

– Ну, как ты?

– Он из-под капельницы сбежал, - наябедничал я.
– Все склянки перебил.

– В склянках не было лекарств, - сказал врач, не двигаясь.
– Обман, плацебо, лишь бы Скребутан не нервничал. Сильно чешется?

– Устал, - всхлипнул Василий.

– Не дури, - сказал старик. Он повернул ко мне голову и вдруг улыбнулся:

– Кстати, у меня есть ответ для вашего японца Иссы. И для вас самого тоже. Вы не против?

– Против - значит контра, - сказал я.

Он с чувством прочитал:

Может мелкое

породить великое.

Как Фудзи - стихи...

Врач, он же поэт. И вдобавок хороший психолог. Я состроил зверскую рожу:

– В каком смысле? Это по поводу литературного творчества? Намек на чье, собственно, творчество? Где моя шпага?! Или это у вас мания литературного величия?

Он засмеялся:

– Просто шутка. О бесполезности сравнений в описании Божественного.

Умело спрятав тревогу, он посмотрел на лежащего перед ним пациента.

– У тебя есть и другие стихи!
– выгнул спину, выкрикнул Василий. "Стать богоравным, оставаясь во плоти - безумье души..." Это ведь ты написал! Оставаться во плоти, Володя, это безумье души! Хватит с меня, Володя!

– От твоей души что-нибудь зависит?
– мягко спросил Владимир Гончар. Хотя бы механизм регенерации?

– Разрешите мне, - сказал я.
– Врежу, как богочеловек богочеловеку. Струсил быть Богом, адъюнкт? Но ведь кто-то должен Им быть, кто-то должен это делать?

Больной затих лишь на мгновение; он произнес тусклым голосом и совсем не то, что я ожидал:

– Теперь это ваш вопрос, Максим. Зря смеетесь.

И наконец я рассердился. Я крутанулся и злобно спросил у Рэй:

– Твой Покойник, надеюсь, знает, где искать третью Букву?

Как выяснилось, она уже закончила общаться со своим Центром Управления. Лицо у нее было страшным, изменившимся, закаменевшим.

– Никогда не спрашивала, - ровно ответила она.

Василий хотел было что-то ответить; я жестом остановил его и обнял Рэй за плечи:

– С кем ты говорила, девочка?

– Стас не выдержал и приказал всё отключить. Периметр пал.

– Что стряслось?

– Зеленые галстуки берут наших в заложники, а потом бросают их на ограждение. Новая тактика.

– Вы хорошо спрятали Буквы?
– спросил Василий.

– Не скажу, - рявкнул я.

– Подлецы, - простонала Рэй, уткнувшись мне в грудь.
– Есть же подлецы...

– Уходим, - известил я общество, быстро оглядев всех.

Калека приподнялся - Гончар помог ему не упасть. Я посмотрел в небо и с отчаянием подумал: как же дорого обошлась святым местам попытка убедить Жилова в том, что он - Избранный! Не пора ли тебе, Жилов, собраться с духом и составить Слово - эта невысказанная мольба горела в глазах друзей... Но имею ли я право? Даже если и есть у меня пресловутая "третья буква", даже если и догадался я, что сие означает...

Поганая мысль пришла мне в голову, вытеснив все прочие, и тогда я сорвал со своей спины рюкзачок:

– Где тут включается эта чертова рация?

– Зачем?
– спросила Рэй.

– В Академии работает такой Анджей Пшеховски, ты его сегодня видела...

– Его бросили на ограду, - сразу ответила она.
– Одним из первых.

Очевидно, с моим лицом тоже что-то происходит, потому что Рэй берет мои щеки в ладони, накрывает мои губы пальцем и шепчет:

– Ну что ты, Максюша, что ты...

Девочка все понимает, надо же. Мне нестерпимо хочется самому пойти к ограде - не спеша, не скрываясь. И чтобы было видно, где я шел. Так написано, кажется, у Томаса Мэлори: "Видно было, где он шел". Хорошо написано, кровью, а не слюной...

– Я никуда не полечу, - объявляет Василий.
– Простите меня, товарищи. Вы только не теряйте времени, до фикуса я и сам доползу.

Рэй неотрывно смотрит мне в глаза.

– Моя любовь седа, глуха, слепа и безобразна, - произносит она с непривычной скованностью.
– Помнишь? Оказывается, это про тебя... вернее, про нас...
– Она отводит взгляд.
– В случае чего встречаемся на взморье, договорились? На том же месте.

Встав на цыпочки, она целует меня. А потом рывком снимает с меня шлем...

Вот и договорились, успеваю подумать я. Я также успеваю схватить и сжать предательские девичьи руки - Рэй вскрикивает от боли, - однако чернота накатывает стремительно, в переносице раскручивается космическая спираль, небо опрокидывается, и ангелы бережно подхватывают меня, опускают на землю, и густая субстанция, бывшая когда-то мускулистым атлетом Жиловым, растекается по аллее, и нежный голос лихорадочно объясняет происходящее:

– Ничего плохого с твоим Анджеем не сделают, вылечат и выпустят, а тебя вообще не тронут, ты же у нас без шлема, турист рафинированный, это совершенно безопасно, и нашлепку хозчасти - смотри, вот нашлепка, нету ее. А мстить - это непрофессионально и даже грех. И вообще, ты слишком ценный, чтобы тобой рисковать, пропадет ведь всё... подвиг многих людей, которых ты совсем не знаешь... ох, не знаю, простишь ли ты меня...

Бесформенный кусок биомассы впитывает в себя эти слова.

Я понимаю, что меня кладут на живот - наверное, чтобы язык не провалился или аритмия не замучила. Щекой - на свернутую валиком куртку Гончара. Я вижу, как Рэй вдвоем со стариком подхватывают Покойника, положив его руки себе на плечи; тот виснет, загребая задницей воздух, однако на ногах стоит. Они дружно ковыляют к стеклянной пирамиде, не обращая больше внимания ни на меня, ни на всё окружающее, а я успеваю еще вспомнить, что так и не объяснил этой чертовке про... про что же я ей не объяснил?.. о чем-то Рэй меня спрашивала, о чем-то сладком, вредном для здоровья, но я не ответил ей тогда... я ей не ответил...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

...хотя, что тут скрывать? Обычные детские воспоминания - из тех, которые цепляются к нашей памяти, как репей к штанине, а потом всю жизнь колют ногу при ходьбе.

Однажды мальчик Максик и мальчик Стасик, соседи по койкам и друзья, завтракали в интернатской столовой. Завтрак подходил к концу - Максик уже поднес ко рту стакан с чаем и даже отпил. На дне стакана лежал слой не размешанного сахарного песка. Мода такая была: пить чай, не размешивая, а сахар съедать отдельно, ложечкой. И в этот ответственный момент Стасик удачно сострил. Неважно, по какому поводу (он острил по любому поводу и в любой обстановке), важно, что удачно! Отпить-то Максик отпил, а проглотить не успел. Минуту он мучался, беззвучно трясясь от смеха - с полным ртом жидкости, - потом выплеснул чай обратно в стакан. Деваться-то некуда, не на стол же, не на колени. Стас преспокойно понаблюдал за процессом и с удовлетворением отметил: "А сахар на дне остался..." Что было дальше? То, что и должно было быть. Следующие визиты в столовую приобрели неожиданную интригу: Стас терпеливо дожидался, когда друг Мак перейдет к жидкому блюду - чаю, компоту, кофе, кефиру, - и говорил невзначай, но со значением: "Сахар на дне". И этого было достаточно, чтобы вызвать у жертвы неконтролируемый приступ смеха. И снова непроглоченное питье возвращалось обратно в стакан. Дошло до того, что Макс стал бояться пить, если рядом сидел его лучший друг Стас, стал потихоньку убегать в столовую один. Но болезнь сидела уже глубоко: ловили Макса проклятущим "сахаром на дне" в самых неподходящих местах, в самое неподходящее время, и разносился его беспричинный хохот - на весь класс, на весь зрительный зал, на всю торжественную линейку. Несколько лет тянулись мучения и угасли, разумеется, только с возрастом. Детство - жестокая пора, какие бы красивые тосты, Рэй, ты не произносила... Зачем я это рассказываю? Ты спросила - но я ведь не ответил. Кому я это рассказываю? Никто меня не слышит...

Весельчаку Стасу - полтинник. Спрашивается, с чего вдруг он вспомнил наши детские глупости, что за колючку нашел у себя на брюках? Когда начинаешь прокручивать назад свою жизнь, когда со злостью встряхиваешь свою память, какой только дряни не вылетит из этого мусорного ведра! Зачем, Стас? Ты делаешь вид, что тверд и весел, хотя на самом деле тебе так плохо, как никогда еще не было... потому что решение принято и ты, стиснув зубы, готовишься... к чему? К чему мой Стас готовится?! Почему я не останавливаю его, не встаю рядом с ним?! Потому что я сплю? Или потому, что я только сейчас понял страшное значение его фирменной детской подначки? Сахар на дне, Жилов. Слабое оправдание...