Чтение онлайн

Поворачиваюсь к нему. Мир качается – море внутри головы поднимается волной, опускается, снова поднимается. Но сквозь эту качку вижу его лицо, освещённое бледным лунным светом, просочившимся в коридор.

— Утром мы снова будем притворяться, — говорю медленно. — А сейчас есть возможность узнать правду.

— Это опасно, — Рэн качает головой, но не решительно, скорее задумчиво. — Правда опаснее любого меча.

— Знаю.

Он стоит неподвижно, но что-то меняется в его позе – едва заметное, как дыхание ветра меняет направление, не переставая быть ветром.

— Я не могу вам помочь, — произносит наконец, и в голосе слышится не отказ, а сожаление. — Если я приведу к нему пьяную гостью посреди ночи... это предательство доверия.

Смотрит на меня долго. Борьба происходит внутри, но лицо остаётся спокойным, как поверхность пруда в безветренный день. Только в глазах – в этих зелёных глазах что-то колеблется.

— Делайте, что считаете нужным, — говорит он, отступая на шаг. — Я не видел вас. Я смотрел в другую сторону.

Иду к двери, ведущей в сад. Ноги слушаются плохо, хакама путается между ног, но я добираюсь. Отодвигаю сёдзи. Влажный ночной воздух врывается внутрь, пахнущий мокрой землёй и цветущим жасмином.

Рэн не останавливает меня. Просто стоит, смотрит, как я выхожу.

— Нана-сама, — окликает он тихо, когда я уже сделала несколько шагов. — Будьте осторожны. Такэда-сама… он добрый человек. Но даже у доброты есть пределы.

Оборачиваюсь. Киваю. Иду дальше.

По лунной дорожке. К человеку, который слушает пение соловья.

Такэда-сама стоит под деревом, спиной ко мне. Но слышит шаги – как не услышать, когда ночь такая тихая, что даже дыхание кажется громким.

— Такэда-сама, — голос мой звучит странно в ночной тишине, где до этого были только соловей и шёпот ветра в листьях сливы. — Простите, что нарушаю ваше уединение. Но мне нужно поговорить. Честно.

Он поворачивается ко мне медленно, величественно, словно актёр традиционного театра Но, отрепетировавший каждый жест до совершенства.

— Честно? — повторяет он задумчиво, медленно произнося каждый слог, и в его негромком голосе слышится что-то похожее на глубокую печальную усмешку. — Вам нельзя быть честной. Вы же ойран высшего ранга. Честность убьёт вас быстрее любого яда. Честность – это роскошь, недоступная женщинам вашей профессии.

— А вам? — спрашиваю, садясь на каменную скамью рядом с ним, не дожидаясь приглашения. Холод камня проникает сквозь тонкий шёлк хакама, заставляет кожу съёжиться. — Вам можно быть честным?

— Можно, безусловно можно, — отвечает он медленно, задумчиво, продолжая смотреть не на меня, а куда-то вдаль, в непроницаемую темноту дальних уголков ночного сада, где лунный свет уже не достаёт. — Но не нужно. Старику, потерявшему всё, что имело значение, честность – роскошь бесполезная. Как дорогое кимоно для мёртвого.

Молчим. Холод ползёт выше – от бёдер к животу, к груди. Дрожь пробирает, но стискиваю зубы, не показываю.

— Зачем я была вам нужна? — спрашиваю наконец, когда тишина становится невыносимой. — И при чём тут клан Хара?

Он поворачивается ко мне так резко, что я вздрагиваю.

— Хара... — произносит он почти шёпотом, словно само это имя физически обжигает язык. — Предатели императора. Их имя умерло вместе с ними. Их кровь смыта с земли. Их потомки стёрты из всех записей. Их не существовало и нет.

— Но вы их помните, — говорю.

— Я многое помню. Слишком многое для одного человека.

Он отворачивается снова, смотрит туда, где в ветвях сливы сидит невидимый соловей.

— Вы должны притворяться, Нана-доно, — говорит он медленно, отчеканивая каждое слово, — что никогда не слышали имени Хара. Как я притворяюсь, что вы – настоящая Нана Рэй.

Моё сердце внезапно замирает в груди. Полностью перестаёт биться на один бесконечно долгий удар. Два мучительных удара. Три. Потом судорожно возобновляет свою работу, но теперь слишком быстро, слишком громко, слишком неровно. Кровь болезненно стучит в висках.

Он улыбается – тонко, невыразимо печально, без малейшей радости или тепла.

— Когда в середине акта меняют актрису, — продолжает он, не глядя на меня, — порядочный зритель сделает усилие и не заметит этого. Продолжит смотреть представление, как будто ничего не изменилось. Это правила театра, Нана-доно. Мы все играем. Вопрос только – кто из нас знает, что находится на сцене.

— Вы... знали? — голос едва слышен. — С самого начала?

— Да. Понял сразу, ещё в прошлый раз, когда вы были здесь. — Он смотрит прямо в глаза, и взгляд его видит насквозь, до самого дна. — Настоящая Нана двигалась иначе. Смеялась иначе. Молчала иначе. Вы хорошая актриса, но не идеальная. Ещё не научились забывать себя полностью.

Хочу встать, убежать, но ноги не слушаются. Сижу, мёрзну, жду приговора.

— Более того, — добавляет Такэда-сама задумчиво, слегка наклонив седую голову набок, — я знаю о вас и вашем прошлом значительно больше, чем вы сами знаете о себе.

— Тогда скажите мне всё, пожалуйста, — прошу я, и в моём сорвавшемся голосе звучит неприкрытое отчаяние, которое уже невозможно скрыть. — Умоляю вас. Что вы знаете обо мне? Кто я на самом деле? Кем была настоящая Нана Рэй? Почему всё это происходит именно со мной?

Он медленно встаёт с каменной скамьи. Очень медленно, осторожно, именно так, как обычно встают глубокие старики, для которых каждое движение застывших суставов – ощутимое физическое усилие. Аккуратно отряхивает складки дорогого серого кимоно от невидимой пыли.

— Я обязательно расскажу вам всё, что мне известно, — произносит он ровным голосом. — Но не просто так. Сначала принесите мне кое-что ценное взамен моих знаний.

— Что? — Встаю тоже, шатаясь от холода и алкоголя в крови. — Что вам нужно?