Чтение онлайн

— Можно, — кивнула хозяйка, взгляд ее потеплел. Видимо, сама уже пожалела о своих словах.

Варька, увидев, что отступать некуда, шмыгнул носом, доел лепёшку и, понурившись, поплёлся в сени — натягивать зипун и варежки. Сквозь притворенную дверь донёсся звонкий удар топора о плаху — начал колоть щепу для растопки. Работал он сноровисто, не по-детски: удар, ещё удар, сухой треск полена.

Людва вздохнула, села на лавку напротив Крады и взяла мокрую тряпицу. Руки у неё были красными, в царапинах.

— Куда это ты с утра пораньше-то? — спросила она, смахивая крошки со стола. Вопрос прозвучал не допросом, а скорее как ритуальная фраза, чтобы нарушить тишину.

— Прошлась, — уклончиво ответила Крада, грея ладони о глиняную чашку. — К реке.

— И чего же ни свет ни заря подскочила?

— Да не спалось что-то, — Крада решила, что если Людва играет в кошки-мышки, то и ей пока не стоит выдавать ночной страх Варьки. — Да и не одна я подскочила. Встретила там вашу межмеженку. Велимиру, которая вчера у колодца требу проводила.

Рука Людвы, водящая тряпицей, на миг замерла. Потом снова задвигалась, чуть резче прежнего.

— Встретила… Ну и? — Голос её был нарочито равнодушным, но в одном этом «ну и?» слышалось море усталого страха и запретных вопросов.

— Поговорили, — сказала Крада осторожно. — Она… упомянула, что помогает Варьке. Ставит межу. Ты же посылала, так?

Людва охнула и села.

— Хоть и межмеженка, а язык, как у всех наших баб, без костей.

— Людва, — Крада посмотрела на нее долго и пристально. — Ты скрываешь что-то о Варфе?

— А тебе что за дело о моем муже? — огрызнулась та. — Зимовать пустили, вот и зимуй. На печке тепло, Морок не сунется, я ему чашку с молоком каждый вечер на крыльцо ставлю. А перезимуешь, уходи, куда шла со своей птицей.

— Да что ж вы мне все моей чужестью пеняете? — Крада раздосадовалась. — Мальчишку не жалко? Тепло, говоришь? А если то, что собак морозит, тепла не боится? Если оно не Морок?

— А чему еще быть? — упрямо гнула своё Людва, глядя не на Краду, а куда-то поверх ее головы.

— Другому чему, сама знаешь. С застарелой обидой на несправедливость приходящему. Расскажи мне про то, что случилось с Варфом, Людва. Я, может, помочь смогу. Хотя бы попытаюсь. Ты же не зря сына посылаешь к межмеженке, значит, чуешь что неладное. Люд, вдвоём-то горе твоё сподручнее разгребать, разве нет? Или… Ты сама в том, что случилось с твоим мужем прошлой зимой, замешана?

— Тьфу ты, — Людва, кажется едва удержалась, чтобы не бросить в Краду тряпкой. — Типун тебе на язык, скажешь тоже. Да знаю я только, как все, что сани его нашли, зипун на дереве, да ленточку этой… Зоры.

— Шарфик, — уточнила Крада. — Шарфик Зорин нашли, а не ленточку. — А он… Варф, — продолжила она, подбирая слова, будто ступая по хрупкому насту, — перед тем как… Он что-нибудь необычное говорил? Не жаловался? Может, про холод какой, про лёд?

Людва села, откинула тряпку, будто сдаваясь, заговорила, глядя на свои красные руки:

— Ну в ту зиму он вообще весь дёрганный был, слова поперёк не скажи. Обычно тихий, да твёрдый, но никогда резко не ответит. Тебе уже наверняка наговорили, что мы по нужде сошлись, так?

Крада кивнула.

— Ну а жили хорошо. Это тебе любой в Бухтелках скажет. Если бы не… Вот прошлой осенью он стал сам не свой. Сначала просто ощущение, будто в нем какой-то нарыв назревает, хоть внешне все как и всегда. А потом срываться стал. А перед тем, как… Когда Зора эта проклятая пропала. И потом уже я проснулась ночью, а его нет рядом. Выглянула в сени — а он у двери стоит, в одной рубахе, на улицу смотрит. Я ему: «Варф, ты что, заболеешь». А он обернулся… Глаза такие… пустые. Словно не он. Сказал: «Слышишь? Кто-то под окном ходит. По снегу скрипит». А я ничего не слышала. Ни скрипа, ни ветра. Только тишина стояла, мёртвая. Утром пыталась с ним об этом поговорить, но он рукой махнул. Молча в сани Каурого зарядил, да уехал. Не знаю, где весь день мотался, только утром сказали, что стоят сани в полной упряжи около реки, а Варфа нет нигде.

— А Зора…

Людва вздрогнула, лицо её застыло, потемнело.

— Про Зору я ничего не знаю, — отрезала она ледяным тоном, в котором звенела старая, не прошедшая боль. — И знать не хочу. Кончилась она для нашей семьи, как только мой муж её порог переступил. Больше нечего говорить. Слышишь?

Она подняла голову.

— Нет, — удивилась Крада. — Ничего особенного.

— То-то и оно, — Людва резко поднялась. — Стука топора не слышно. Этот Варька… Смылся, паршивец. Ну, я ему сейчас…

— Ты куда?! — Крада ринулась за ней.

— К амбару Митричей, где они голубей гонять собрались. За уши притащу.

Крада лишь вздохнула, жалея, что хозяйке удалось уйти от тяжелого разговора, и повернулась убрать со стола чашки.

И в этот момент снаружи, со двора, донёсся гул. Не просто шум голосов, а низкое, тревожное гудение, похожее на рой рассерженных шмелей. И топот многих ног по снегу.

Людва замерла на пороге.

— Что это? К нам что ли?

Крада отставила чашку и прислушалась. Гул нарастал, приближался. Слышны были отрывистые, гневные выкрики, но слов не разобрать.

Дверь распахнулась раньше, чем Людва успела её толкнуть. На пороге, запыхавшись, стоял Дрон с серым лицом и выпученными глазами.

— Людва! Твоя… твоя гостья?

Взгляд его метнулся за спину хозяйки, упал на Краду.

— Птица! Где проклятый кречет?

— Что? — не поняла Крада. — Он на улице. Что случилось?

Но Дрон уже отшатнулся от порога, обернулся и крикнул во двор:

— Здесь она! И птицы нет!

— Да что стряслось-то? — спросила Крада, подходя к порогу. За спиной Дрона во дворе стояла кучка мужиков, человек восемь-десять. С дубинами, кольями. Лица хмурые, глаза бегают.

— Лесь! — выпалил Дрон, не сводя с неё взгляда. — Нашли у амбара Митричей. Весь синий, в инее, будто из проруби его вытащили. А на шее — следы когтей птичьих! И на щеке — те самые, с прошлого вечера!

Шум в толпе нарастал. «Ведунья!», «Птица-убийца!», «Мороз на крыльях!» — выкрики долетали обрывками.

Крада почувствовала, как у неё похолодело в груди.

— Глупости! Он не мог…

— Не мог? — перебил седой старик, выступив вперёд с толстой палкой в руке. — А кто тогда вчера на парня кидался, а? Кто ему лицо исцарапал? Все видели! А теперь парень мёртвый и мёрзлый, как тот пёс! И твоя птица кружит, высматривает!