Чтение онлайн

Людва обняла сына за плечи.

— Пойдём домой, — тихо сказала она. — Ты вымотался.

— И ты иди, — кивнул Дрон Краде. — Спасибо, что друга вытащила. Без тебя бы… не справились. А насчёт птицы… — он бросил взгляд на мужичка в куцавейке, — не тронем. Пока.

Это было не полное доверие, но перемирие. На сейчас — достаточно.

Они пошли обратно к избе Людвы, обходя стороной ещё кучкующихся людей. За спиной Крада слышала, как Дрон раздаёт указания: «Ты с Витьком первую смену берите, от заката до полуночи… Печку в сторожке растопить…»

В избе Людвы было тихо и темно, только тлеющие угли чуть подсвечивали горницу. Варька, скинув шубейку, свалился на пол у печки и почти сразу уснул тяжёлым, беспокойным сном. Людва молча поставила перед Крадой миску с похлёбкой.

Крада ела, не замечая вкуса. За окном окончательно стемнело. В деревне, вопреки обыкновению, не слышно было ни лая собак, ни перекличек соседей. Все сидели по домам, прислушиваясь к скрипу снега за ставнями и к собственному страху.

Крада спала чутко, как зверь в лесу, — кожей ощущая чужую тоску. Она сама была раной, что не затянулась, и потому боль Варьки тянулась к ней, как железо к магниту. К привычному запаху хлебной закваски и древесного духа из прикрытой заслонкой печи примешалось что-то постороннее, густое и пахучее, как бульон из старой кости. Варька на полатях ворочался, стонал сквозь сон — негромко, по-щенячьи жалобно, и Крада вдруг поняла — пахнет страхом.

Девушка открыла глаза, потому что словно внезапно потянуло ледяным сквозняком, хотя все двери и окна в избе были не просто плотно заперты на ночь, но ещё и проложены в щелях ветошью.

Варька сидел на полу возле печки. Луна, пробиваясь сквозь заиндевевшее стекло, выхватывала его из темноты. Он был похож на балаганную ляльку с обрезанными нитями. Лицо — маска из воска, гладкая и неживая. Но в глубине расширенных зрачков плясали отражения — не комнаты, а чего-то иного: черной воды, колышущихся водорослей.

— Варь, — тихо окликнула Крада, но тут же замолчала, осознав, что не нужно его сейчас звать. Вот совсем не нужно.

Босые пятки шлепнули по холодному полу. Не одеваясь, в одной тонкой рубахе, пошел к двери. Она подалась беззвучно, колыхнувшись, как шкура какого-то большого темного зверя, расступившаяся, чтобы пропустить своего.

Крада накинула тулуп. Волег на шестке рванулся вперед, перья встали дыбом. Девушка резко взмахнула рукой: «Стой!». Птица замерла, сжавшись в комок яростного безмолвия.

Крада вышла за мальчиком и обмерла: луна залила всё вокруг синевой старого серебра. Деревня спала сном заколдованных, застывших в ледяном янтаре, а под этим мертвенным светом казалась кладбищем с ровными рядами белых изб-надгробий. Снег хрустел под ногами Варьки с жутким, костным звуком. Он шел не как человек, а как все та же лялька, которая тянется за пальцами невидимого за ширмой балаганщика. Крада шла след в его след, и ей чудилось, что она ступает не по снегу, а по чьей-то холодной коже.

Река открылась внезапно — черная, зеркальная, бездонная пустота, оправленная в серебро берегов. Здесь тишина была материальной. Она давила на уши, как ледяная шапка. Воздух звенел от неслышного высокого звука — вибрации натянутой струны между мирами.

Варька остановился на самом краю, где снег переходил в гладкую, темную поверхность, словно что-то в нём всё ещё не давало пересечь невидимую грань. Он замер, склонил голову набок, прислушиваясь к шёпоту из-под толщи.

Крада шагнула ближе, сердце колотилось где-то в горле. На льду, в лунных бликах, кружились тени. Сначала она приняла их за вихри снежной пыли, поднятые ветром. Но ветра не было. Тени сгущались, обретали формы — высокие, струящиеся, невесомые. В голове вдруг зазвучали слова незатейливой песенки, которую напевал недавно Варька:

— Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

Три призрачные девы заскользили по льду беззвучным хороводом, и их длинные, бледные, как туман, волосы сливались с метельными шлейфами, что струились от их плеч. Лица — размытые пятна, на которых лишь угадывались впадины глаз и щелей-ртов. Они пели, но песня была слышна не ушами, а кожей — леденящим вибрационным гулом, от которого ныли зубы.

В их безликом кружении, в плавных взмахах полупрозрачных рук читалась какая-то жуткая, утробная нежность. Они обступали нечто в центре, склонялись над тем, чего Крада с первого взгляда не разглядела.

— Наш малыш… — прошелестело по льду, словно прополз змей из инея. — Не будет спать… Будет с братиком играть…

Крада, краем глаза не отпуская из вида неподвижно застывшего Варьку, наблюдала, как лед вокруг хоровода вздыбился.

Из-под темной поверхности, будто прорастая сквозь черное стекло, поднялись загривки. Острые, угловатые, состоящие из сколотого льда и сизого инея. Ледволки. Они выходили из-под круга дев, просачиваясь через дымчатые фигуры. Их появление было тихим и окончательным, как приговор.

Снежные девы встрепенулись, зашипели и стали таять, расплываясь в лунном свете, словно испугавшись этих новых, более древних и серьезных хозяев ночи. Через мгновение от них остались лишь клочья тумана, жалостливо цеплявшиеся за неровности льда.

Волки… Не из холода, нет, они и были самим холодом, принявшим форму. Шерсть их казалась из миллионов кристалликов инея, переливающихся в лунном свете. Глаза — голубые угольки, горящие изнутри ледяным, мертвым пламенем. Их было пять. Они сели все вокруг той же точки на льду, образовав правильное кольцо, и уставились пустыми глазницами на Варьку.

И тогда там… в середине круга что-то шевельнулось. Сначала Крада подумала — большой комок темного льда, облепленный речным илом и водорослями. Потом форма обрела чудовищные очертания — фигура ростом с трехлетнего ребенка, но скрюченная, неестественная. Кожа его была сине-багровой, как у долго лежавшего в воде мертвеца, и прозрачной в некоторых местах — сквозь нее просвечивали темные ветвистые сосуды и мелкие, не до конца сформировавшиеся косточки. Оно было лысым, голова казалась слишком большой для тощего тельца. Черты лица словно сползли вниз, не решив, быть ли ему человеком, — крошечный вздернутый нос, щель рта, плотно сжатая, и… глаза. Глаз не было. На их месте зияли две темные, влажные впадины, из которых сочилась не то вода, не то грязная жижа.

Оно сидело на корточках, обхватив колени слишком длинными пальцами. И лед вокруг был покрыт изморозью в виде причудливых папоротников.

Его тонкие и потрескавшиеся губы раздвинулись в улыбке, слишком широкой для такого маленького лица. Оно подняло руку, и лёдволки тут же припали ко льду, ожидая приказа.

— Братец, — прошелестел голос, не то детский, не то старческий, будто ветер пробирался сквозь трещины во льду. — Иди сюда. Смотри, какие у меня есть собачки. Хочешь поиграть?