Чтение онлайн

Людовик со вниманием выслушал речь графа, затем кивнул, пригласив сесть за стол, а сам уселся напротив гостя, не забыв прежде отдать приказ дежурившему за дверьми барону, чтобы он предупредил ожидавших своего короля подданных о том, что начало охоты откладывается.

– Говорите, граф, - приказал он Бернарду.

– Должно быть, вам известно, что дела у вашего брата идут далеко не лучшим образом.

Людовик молча кивнул.

– Прежде всего виной тому неудачная война с бретонцами. Нейстрия разорена, этот край превращен в выжженное и вытоптанное пепелище. Оставшиеся в живых обездоленные люди одинаково проклинают как бретонцев, так и воинов Лотаря, которые убивали и грабили не меньше, чем чужаки.

– Это месть, - проговорил Людовик, - Таким образом Лотарь мстит нейстрийцам за их лояльность к Людовику. Они были в числе последних, кто покинул императора и они же первыми перешли на мою сторону во время моей ссоры с братом. Большинство из знатных нейстрийцев вынуждены вместе со своими семействами скрываться от его гнева здесь, в Баварии.

Приняв к сведению замечание Людовика, Бернард продолжил свою речь:

– Дабы обеспечить всех своих воинов, даже самых бедных из них, доступной экипировкой, Лотарь прижал к ногтю торговцев, запретив им вывозить из Франкии кольчуги и мечи, то есть именно то, что пользовалось наибольшим спросом среди иноземцев. В ответ многие свернули торговлю и перебрались к грекам, лишив сеньоров возможности покупать предметы роскоши, изысканные ткани и украшения, которых не сыскать в наших краях. Кроме того, он повысил пошлины для греческих торговцев, а людей константинопольского князя, прибывших чтобы уладить это дело, просто прогнал с глаз, публично их оскорбив. Признаться, я не в силах постичь для чего ему понадобилось ссориться с Византией, но зато мне ясно как Божий день, что если не отменить повышение пошлин, нам не миновать войны с греками, тем более, что, как мне известно, византийцы давно подыскивают повод нарушить заключенный с вашим отцом мир.

Далее. Настоятелей монастырей он обязал служить по три мессы к ряду: за сеньора короля, за франкское воинство и за процветание империи. Кроме того, ввиду неурожайного года, епископы, аббаты и аббатисы обязаны регулярно поститься в указанные дни и с начала осени взять на содержание по несколько человек из бедноты вплоть до следующего урожая.

Сеньоры так же обязаны регулярно поститься, а те, кто не желает или не может этого делать должны откупиться приличной единовременной выплатой в казну. Кроме того, он обязал каждого отдать в казну по фунту серебра, отказавшиеся были в назидание остальным лишены всего имущества. Что касается баронов, то сроки их службы сеньорам увеличены на лишних два десятка дней. Больше всех от этих нововведений пострадали вилланы и сервы, повсюду поднимаются мятежи. Народ повсеместно уверился, что неурожайный год и предстоящая страшная зима это расплата за низложение помазанного императора, и призывают к свержению Лотаря и возвращению императора Людовика Благочестивого, которого называют теперь не иначе, как отцом народа. Вся Франкия бурлит и негодует.

– Полагаю, эти настроения и выводы родились в народе не сами по себе, а были кем-то старательно посеяны и заботливо взращены?

– Нет ничего проще, чем раздуть пламя из тлеющих углей. Ваш брат своими же руками и по собственному почину сделал всё возможное, чтобы помочь нам в этом. Теперь большая часть франков мечтает вновь видеть на престоле вашего отца. Сейчас самый благоприятный момент, чтобы вернуть всё во Франкии на круги своя.

– Согласится ли он?
– недоверчиво бросил король Баварский, подразумевая своего отца.

– Лотарь не препятствует общению Людовика со священниками, полагая, что они готовят его к принятию пострига. Под этим соусом к бывшему императору были отправлены люди нашей партии, бывшие сторонники Лотаря. Они говорили с ним.

– И что же он?

– Людовик согласен вновь принять корону и управлять империей, но считает, что эти перемены должны обойтись без кровопролития и жертв.

– Это невозможно, брат ни за что не отдаст власть по добру.

– Всё решится на ближайшем собрании, большинство франков с нами, а там будет видно.

Королю понадобилось некоторое время, чтобы обдумать все сказанное. Хорошенько прикинув в уме и так, и этак он пришел к выводу, что граф говорит дело и скорее всего шансы на успех весьма велики.

– Хорошо, по рукам, - заключил он, скрепив договор с графом рукопожатием.

– Итак, монсеньор, теперь нам с вами необходимо согласовать все наши дальнейшие действия...

Глава 14. Мятеж в монастыре.

Жизнь в стенах монастыря, при всём однообразии её будней, всё же не была столь пугающе унылой и безотрадной, какой она всегда представлялась Альберге - к её удивлению, благочестивые сёстры вовсе не проводили всё свое время запертыми в одиноких кельях, в непрестанных покаянных слезах и молитвах. Мир монастыря был полон труда, как физического, так и духовного, и именно здесь, в аббатстве святой Агнесс, бывшая графиня Дижонская впервые в жизни узнала каково это - работать день деньской, не разгибая спины, и что значит жить заботами о ближних, при этом совсем не заботясь о себе. Эта наполненная смыслом деятельная жизнь целиком захватила её, позволяя молодой женщине, словно в награду за самоотдачу, отрешиться от печальных мыслей, хотя бы на время забывая о всех пережитых ею несчастьях и потерях.

Едва встав на ноги после болезни, Альберга стала помогать сестре-лекарше, заменяя вечно где-то пропадавшую Дидимию. Впрочем, достойно заменять бывшую помощницу лекаря ей удалось не сразу, сначала ей очень многому пришлось учиться и ко многому привыкнуть. Альберга не однажды видела как люди умирают, но никогда не видела как они появляются на свет, и поначалу вид родов вызывал в ней такой сильный душевный трепет, что у неё от волнения начинали дрожать руки. Однако она быстро сумела обуздать свои страхи, очень скоро пообвыкла и волнение прошло. Гораздо труднее оказалось в короткий срок овладеть ремеслом повитухи и научиться делать всё как надо. Выдержка Юстины вызывала искреннее восхищение - она не проявляла по отношению к тому или иному очередному промаху своей неопытной помощницы никакого гнева или раздражения, а только терпеливо указывала что именно надо переделать и кратко объясняла в чем ошибка. Альберга знала, что на месте сестры давно прибила бы такую неумёху, или уж точно бы прогнала вон с глаз.

Она очень уставала. Когда монастырский колокол звонил отбой, молодая женщина не чувствовала ни рук, ни ног и засыпала мертвым сном едва её голова касалась подушки. Усталость помогала ей справиться с теми душевными ранами, которые ей нанесла прошлая жизнь, и которые не мог бы вылечить ни один лекарь - душа как будто беспрестанно плакала, но у Альберги не оставалось ни времени ни сил, чтобы пожалеть себя, перебирая в уме все свои горестные потери. Она свыклась с непреходящей тоской, как с чем-то, что стало отныне её частью, запрещая себе хотя бы на мгновение задумываться об этом.

Теперь у неё была другая жизнь и даже другое имя. Аббатиса нарекла её Софией — в честь той святой, в день поминовения которой молодая женщина чудом избежала смерти. Как бы ни было ей тяжело здесь, но там, за стенами монастыря, для неё не было жизни. Она убедилась в этом после одного происшествия, случившегося вскоре после её выздоровления.

Как-то под вечер раздался громкий стук в ворота, всполошивший весь монастырь — удары были такой силы, что, казалось, крепкие дубовые ворота вот-вот рухнут. Перепуганные сестры сбежались на монастырский двор, но появившаяся в сопровождении Юстины аббатиса велела инокиням немедленно разойтись по кельям. Охваченная плохими предчувствиями, Альберга сделала вид, что тоже уходит вместе со всеми, сама же осталась на дворе, притаившись за одной из колонн галереи жилого корпуса.