Чтение онлайн

Раньше мой официальный брак служил неплохим прикрытием от статуса матери-одиночки, но тот самый «друг» донес и о том, что мой муж-иностранец давно погиб и не в состоянии заботиться о сыне наравне со мной.

Две женщины с каменными лицами ходили по квартире, проверяли холодильник и аптечку, выпотрошив оттуда все лекарства. Прощупывали постель, даже в бачок унитаза заглянули. Их прикосновения к нашим вещам были такими чужими, такими грубыми, что по коже бегали мурашки. Они смотрели на меня оценивающим, колючим взглядом, который так и кричал, что мне они не верили ни единому моему слову. И заявления о том, что панические атаки – не шизофрения, что я в ремиссии, что я люблю своего сына больше жизни, на них никак не действовали.

К счастью, вовремя появился Паша, которому я позвонила в тот же миг, как представители опеки переступили порог моего дома. Он привез с собой адвоката, и тот быстро решил вопрос и заверил меня, что проблема не повторится. А Павел клятвенно обещал разобраться с доносчиком.

Но я уже поняла, что можно лишиться ребенка не только из-за болезни или несчастного случая. Его можно просто отнять. По бумажке. По чьему-то злому слову. И этот страх, страх перед системой, перед равнодушием чиновника, оказался самым парализующим.

Каждый раз механизм был один и тот же. Сначала – леденящий душу спазм, будто кто-то выдернул вилку из розетки, и весь мой внутренний свет, вся способность мыслить гасла. Потом – оглушительная тишина в голове, в которой стучала только одна животная мысль: «ТЕРЯЮ». А затем накатывала та самая волна, знакомая до тошноты. Та, что стирала меня как личность, оставляя лишь слепой, первобытный инстинкт бежать, кричать, биться. Врачи называли это панической атакой. Для меня же это было вселенское крушение, в котором не было места разуму, были только слепой ужас и абсолютная беспомощность. В такие минуты я не могла не кричать. Не могла не плакать. Не могла себя контролировать. Мое тело и психика выключались, оставляя лишь древнюю программу выживания, которая выглядела со стороны как истерика.

И вот теперь это письмо. Официальный бланк. Юридические термины. Тот же самый холодный ужас. Та же самая система, но теперь против меня настроен не завистливый аноним, а его отец. И снова эта огромная волна поднималась из груди, сдавливая горло, замораживая изнутри. Кончики пальцев онемели, а в груди колотилось что-то маленькое и перепуганное. Сознание металось, и я чувствовала, как знакомый, ненавистный вихрь паники начинал закручиваться где-то глубоко, сметая все на своем пути – логику, самообладание, достоинство.

– Выпей еще, – голос Паши пробивался сквозь нарастающий гул в ушах, как сквозь толщу воды. Миронов снова подносил бокал к моим губам. – Медленно. Маленькими глотками.

Я послушно делала глоток. Вода казалась обжигающей холодной и безвкусной, словно я пила растопленный снег. Или это я вся – сплошной лед.

Трижды я отстаивала своего сына. Выдержала. Выжила. А сейчас… сейчас у меня отбирали не его здоровье. У меня отнимали его самого. И делал это тот, кто все еще значил для меня гораздо большее, чем просто сухое слово «муж».

– Ань, – диван ощутимо прогнулся, когда Павел опустился рядом и бережно обнял меня рукой за плечо. – Что случилось?

Я не знала, как ему удавалось каждый раз улавливать момент, когда паника меня отпускала, и я становилась способна на объяснения. Но сегодня Миронов ошибся. Вымолвить хоть слово я еще не могла.

Лишь нашла взглядом бумажку, измятой кучкой лежащую на столе, и холодные мурашки вновь табуном затоптались по спине.

К счастью, Паша понял все без слов. Потянулся вперед, подхватил документ пальцами и ожидаемо ничего не понял. Я видела, как он хмурил свои широкие брови, но не находила в себе сил для разговора.

Миронов достал из кармана телефон – свой, вероятно, чтобы прогнать текст через переводчик. Но в тот же момент ожил другой мобильник – мой. Я не дернулась, даже не посмотрела, кто именно желал со мной пообщаться. Тогда Паша проявил инициативу и ответил сам.

– Максим Григорьевич, – поприветствовал он моего адвоката строгим деловым голосом. – Да, Миронов. Да. Объясните, что…

Дальше Павел долго молчал, наверняка выслушивая все то, что мне ранее объяснял Шах. Лишь один раз за разговор он позволил себе вопрос:

– Что именно вы предлагаете?

И снова длительное молчание, окончившееся уверенным:

– Да. Делайте. У вас полный карт-бланш в этом вопросе.

Наверняка в другом состоянии меня бы разозлило, что решения касательно моего будущего принимаются без моего ведома, но именно в ту минуту мне было плевать на все. Апатия, неизменно накрывающая после паники, уверенно проникала в мысли, успокаивала чувства и замедляла сердцебиение вместе с дыханием. Но хотя бы позволяла разуму соображать четче.

– Что вы решили? – отставив полупустой бокал на стол, я повернулась к Паше. Он уже закончил разговор и теперь сидел, погруженный в свои мысли.

Несколько мгновений он внимательно изучал меня глазами, словно решал, готова ли я выдержать его следующие слова, но все-таки признавался:

– Шах подаст иск о разводе от твоего имени. И запросит обеспечительные меры в отношении твоего мужа. Диего не сможет приближаться к вам или общаться любым другим способом.

Понимание осело горечью на языке. Я не хотела, чтобы все заканчивалось так, ведь верила, что между мной и Ди действительно возникли чувства – прошлый или настоящие, не важно, главное – что искренние. Но попытка отобрать у меня сына ломала все: и мою веру, и мою любовь.

Поэтому я только кивнула, утыкаясь взглядом в коленки. Наверное, так действительно будет лучше – меньше соблазнов, меньше лжи. С глаз долой – из сердца вон. Должна же эта поговорка хотя бы со второго раза сработать?

Паша еще недолго покопался в моем телефоне, после чего так же молча отложил его на столик. И сжал мою руку своей широкой ладонью.

– Ань, все будет хорошо, вот увидишь, – попытался он меня убедить в том, во что сам, возможно, не верил. – Ты, главное, не переживай. Ты нужна сыну.

Словно в ответ на его слова из спальни в компании Леры вышел Александр. Его глаза были красными, что будило чувство вины, но слез видно не было. Сын сразу же бросился ко мне, а я одним толчком выныривала из состояния, в которое меня загоняла паника, и крепко прижимала малыша к себе.

– Прости, солнышко, – шептала я в макушку малыша, чувствуя, как очередная порция слез вырывается наружу. На этот раз – виноватых. – Я напугала тебя, да?

Саша кивнул, чуть отстранился и посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами.