Чтение онлайн

Центр лечения холеры разместился на автостоянке больницы Сент-Катрин, и на него была возложена невыполнимая задача обслуживания всех шестнадцати округов Сите-Солей, включая Ла-Салин и Фор-Диманш. Жанна-Франсуа повела девушек на экскурсию.

— Поступающих пациентов раздевают догола и обрызгивают хлорным отбеливателем, — объяснила она во входной палатке. — Это «зеленая зона»: кухня, столовая, склад, администрация, — медсестра провела их через дезинфекционную ванну для ног. — А вот «красная зона»: палаты, прачечная, душевые.

Лечебный центр был создан испанской организацией, но укомплектован аргентинцами. Все они курили сигареты, и только управляющий — трубку. Он был отставным военным врачом и расхаживал по клинике в армейских ботинках.

— Шестнадцать округов? Бред какой-то, — говорил он. — Взгляните, какие тут условия жизни. Мы велим им мыть руки — но они не могут позволить себе мыло! А американцы? — он сжимал руку в кулак. — Они привозят нам бефстроганов, когда эти люди хотят только риса!

Принцип лечения был на удивление прост: регидратация любой ценой. Если пациент прибывал вовремя, солевой раствор давали внутрь, если слишком поздно — вводили внутривенно.

— Обезвоживание, ацидоз, электролитный дисбаланс — для вас это не имеет никакого значения, потому что лечение всегда одно: гидратация, гидратация, гидратация! — объясняла Жанна-Франсуа. — Ваша единственная забота — как можно быстрее восстановить потерю жидкости с соотношением электролитов, максимально приближенным к нормальному.

Вторая важнейшая обязанность медсестры во время эпидемии холеры была не менее героической: правильно утилизировать вредоносные выделения пациентов. Холерный эмбрион обитает в омерзительнейшей среде, он активно размножается в теплых отходах жизнедеятельности своих жертв. Посему каждую порцию нужно было обработать крезолом и вынести в специально предназначенное для этого отхожее место.

К декабрю в стране насчитывалось девяносто тысяч случаев холеры, и медсестры работали по сто часов в неделю. Анайя, Йонис и Верна до конца года трудились в ночную смену. Они были в больнице в канун Рождества, когда отключилось электричество, а потом и генератор, потому что никто не озаботился созданием запаса бензина. Местный священник, чью жену тоже госпитализировали, провел в темноте импровизированную службу, собирая с семей пациентов пожертвования на топливо. Тем временем медсестры зажгли керосиновые лампы и вернулись к своим обязанностям, как если бы трудились в осаде.

Анайя и Йонис работали в педиатрическом отделении, когда рано утром на Рождество им принесли годовалого малыша. Результаты первичного осмотра были неутешительны: апатичность, сухой подгузник, удлинение времени капиллярного наполнения, пульс частый, нитевидный. Йонис держала на руках безвольное, словно кукла, тельце.

Анайя в совершенстве овладела искусством находить вены, и ее попросили ввести крошечную иглу-«бабочку» шестнадцатого калибра. От лампы исходил тревожный свет, керосиновый дым щипал глаза. Сестры уже пробовали найти сосуды на ручке, ножке и в локтевой впадине ребенка, поэтому Анайя выбрала единственную прощупываемую вену на теле и ввела «бабочку» туда, в яремную вену. Потом положила иголку и закрепила трубочку пластырем.

Потом она вышла на улицу, в этот несчастный рождественский день. Накрапывал дождик, над туманной низиной кружили серые водоплавающие птицы. Девушка посмотрела в сторону Мон-Нуа, но не смогла разглядеть вершину сквозь дымку. Приближалась годовщина свадьбы. Анайя вытерла с лица дождевые капли и отправилась проведать мать малыша.

— У нее гипотензия, — сообщила Верна. — И этот отстраненный взгляд, когда человеку уже мало чем можно помочь.

Пациентка лежала с приоткрытым ртом, губы были обведены запекшейся белой полоской слюны. Кожа стала пергаментной и утратила блеск.

— Сколько ей лет? — спросила Анайя.

Верна показала ей удостоверение личности.

— Восемнадцать. Она из Фолибете. Фабиола д’Айити.

Анайя побледнела. Взгляд ее затуманился.

— Что с тобой? — встревожилась Верна. — Ты не заболела?

Она последовала за Анайей через дезинфекционную ванну для ног в «зеленую зону».

— Я прочла тот список столько раз, что практически выучила его наизусть, — сказала Анайя. Она вошла в палатку-столовую, сняла с крючка свой рюкзачок и вытащила накладную. — Вот, смотри. Сабина д’Айити. Двадцать лет. Из Фолибете.

— А этой всего восемнадцать, — возразила Верна, — и ее зовут Фабиола.

После окончания смены Анайя не ушла домой. Она отправилась в палатку администрации, легла на койку и забылась беспокойным сном. В одиннадцать часов утра медсестра дневной смены разбудила девушку, сообщив, что Фабиола уже проснулась и, если Анайе еще нужно, она может с ней поговорить. Анайя поставила ноги на землю и протерла лицо. Ей потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, почему она до сих пор здесь.

— Как мальчик? — спросила она.

Медсестра на мгновение закрыла глаза.

По утрам женское отделение представляло собой тяжелое зрелище. Пациентки лежали голые, завернутые в одеяла из золотой фольги. С потолка свисали трубки капельниц. Сестринский пост находился у входа, стол был завален папками и справочниками; здесь трудилась команда усталых женщин.

Фабиола д’Айити сидела на койке и пила через соломинку солевой раствор, когда к ней подошла Анайя и представилась, сообщив, что она медсестра детского отделения.

— Мне так жаль вашего сына, — начала она.

Фабиола поморщилась и застыла над койкой.

— Нет, — ответила она.

— Мы сделали все, что могли, — продолжала Анайя.

Фабиола рыгнула и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Одна из медсестер держала его на руках до самого конца. Он как будто заснул.

Фабиола выплюнула солевой раствор в ведро.

— Нет. Я ему не мать, — ответила она наконец. — Я тетя.

Протокол о локализации эпидемии требовал, чтобы всех пациентов по возвращении в общество сопровождали специалисты по гигиене. Они должны были следить за дезинфекцией частных домов и надзирать за похоронами, чтобы не допустить загрязнения канализации. Для этих целей в распоряжении медиков имелось несколько мотоциклов, но Анайя убедила начальство выделить ей один из фургонов скорой помощи. И отправилась в путь в кузове вместе с Фабиолой, которая была измучена, но держалась стойко. Она лежала на каталке, иссохшая, как соленая рыба. В клинике девушке дали бутылку воды, и она потягивала ее через соломинку.

— Нам обещали дать дом, если мы останемся, — рассказывала Фабиола. — Но прошло три месяца, потом пять. Мы всё еще торчим там, в парке Жана-Мари Венсана, под солнцем и дождем. Нам дают немного риса и все время уговаривают подождать еще.

Анайя достала из рюкзачка накладную и показала Фабиоле.

— Мой муж был бруэтье, — сказала она. — Раньше он возил телевизоры и матрасы, но в вечер после землетрясения превратил свою тележку в карету скорой помощи.

Фабиола оторвалась от соломинки.