Чтение онлайн

— Па… — пытаюсь разговор начать.

— Пока рано, Серый. Давай там поговорим. Надо очень точно подобрать слова. Я ведь столько лет тебя не видел.

Опять, что ли? Будет выговаривать за то, что я тогда так шустро пуповину с отчим домом разорвал или за то, что бросил службу в его любимой части. Если за последнее, то помощь пьяненького Юрочки мне бы точно не помешала. Теперь я очень сожалею, что Шевцовчик спекся и преобразился в те самые дрова, которые сейчас Смирняга со Зверьком укладывают в кроватку щечкой на подушку спать.

— Серж, — отец притормаживает у речной кромки и рукой придерживает мой разбег, — все! Стоп! Дальше не пойдем. Тут покурим…

Как скажешь, батя! Да и желания особого нет переться дальше среди ночи! Ладно! Пусть…

— У меня есть одно дело. Вернее, — становится ко мне вполоборота, — я кое-что хотел тебе сказать. С глазу на глаз! Все никак не представлялся случай, — он хмыкает и демонстрирует свой профиль. — Согласен слушать?

— Да, отец.

Батя очень громко вздыхает, затем шумно втягивает носом воздух и задирает голову наверх.

— Прости меня, Сережа.

Я мысленно присел, хотя ноги, чего скрывать, по-настоящему слишком мягкие.

— Па…

— Прости за то, что ты многое перенес, слишком, чересчур, колоссально грузное. А я, как твой отец, возможно, недостаточно вмешался в ту долбаную ситуацию. Прости за то, что ты вынужденно скитался по заграничным городам и даже не собирался сюда возвращаться. Прости, что настоял тогда на твоей пожарной карьере, а потом… Твою мать! Какой сумбур…

— Па…

— Прости, что подписал твой рапорт на уход со службы. Я, ох.еть как, злился на тебя. Ты гробил себя и прекрасную офицерскую карьеру, еще мать своими научными метаниями терзал. Но сейчас…

— Я ни о чем не жалею, отец. Веришь? Слышишь?

— Погоди. Я ведь еще не все сказал.

Я замолкаю и очень низко опускаю голову, словно кланяюсь перед отцом.

— Теперь, Серый, в данный момент времени, в настоящем, именно здесь, у речки, или там, в твоем доме, я четко вижу, что все, что произошло, — по-моему, он очень широко улыбается — в лесу сумеречно, по-деревенски темно, без ярких фонарей и лучей городских прожекторов, и таких подробностей мне вообще не видно, — все-все… Даже тот мальчишка, тот приблудыш, маленький Свят, Святик, Святослав, помнишь этого парнишку…

Еще бы! С этого ребенка все это и началось…

Моя Женька в белом одеянии, словно неземное чудо, доброе прозрачное привидение, стоящее у нашего порога, отчаянно выискивающее автобусную остановку там, где ее в землеустроительном плане в помине никогда не было, нет, и стопроцентно никогда не будет…

Потом мое «любезное» предложение для чикуиты стать нянькой пацану, с которым я вынужденно становился адекватным человеком…

Наш первый раз… Кривой, хромой… Жесткий, грубый… Для моей девочки чересчур болезненный… Долбаный ужасный опыт! Ее истерика и наш, казалось бы, навсегда разрыв… Потом ее курение на кухне… Смешно держала чика сигарету… Охренеть! Она ведь пыхтела, как паровоз, как настоящая паровая машина…

— … все это, Сережа….

— Пошло мне впрок, отец. Даже не сомневайся! Все именно так, как надо! И тебе уж точно не за что извиняться, тем более передо мной. Это блажь! Выпил много, вот и ерунду несешь? Ты ведь великолепный батя! Я горжусь своим отцом, а мама очень счастлива с тобой, — подхожу к нему поближе, — а все, что я кричал, когда был не в себе… Ты понимаешь? Помнишь?

Он отрицательно качает головой.

— … ну, про ваш развод и про то, что ты ее адски мучаешь. Я, — затыкаюсь на одно мгновение, а потом выкрикиваю, — идиот! Больной ущербный идиот! К тому же никогда, до одного прекрасного момента, не любивший женщину. Но сейчас… Сейчас… Бать, я к ней хочу, к Женьке. Мы с ней договорились. Слышишь? Отпусти меня. Мы ведь уже закончили? Я побегу?

— Серый, сынок, я тебя люблю.

— И я отец, — обнимаю его мощную фигуру и нашептываю в ухо, — за все спасибо! Спасибо!

У меня опять эмоциональный стресс, приход, кончина? Сейчас, по-моему, я знатно влажно плачу. Беззвучно, но, твою мать, я все-таки теку. Дергаюсь и пытаюсь от него отстраниться.

— Серж, Серж… — отец оттаскивает меня от себя, присаживается и пытается разглядеть то, что я предпочел бы скрыть и никому не показывать.

Смешно, ей-богу! Сильный черт льет, как баба, крокодиловы слезы.

— Это не стыдно! Слышишь? Не стыдно! Мужские слезы дорогого стоят… Ты тонко чувствуешь, и ты на полную катушку жизнь живешь. Ты однозначно крут, парень! Рассказать один эпизод, связанный с тобой? Надолго сейчас не задержу, Сережа. Пять минут и пойдем домой.

Молчу и отворачиваюсь, пытаясь слезы с глаз смахнуть, а отец шипит:

— Не трогай их, не трогай. Не смей, Серега.

Резко руки убираю, затихаю и не дышу. Спокойно жду, что отец сейчас расскажет.

— Ну, бать, я ведь жду. Заряжай очередную слезливую историю.

— Лады-лады. Короче, когда моей Тонечке принесли тебя на первое прикладывание к груди, ты, детка, уже тогда обвел своим серым глазом всю окружающую обстановку и посмотрел на всхлипывающую мать так, словно огромное одолжение ей сделал, мол: «Ну вот он я! Уже здесь, на месте, чего ты хочешь, женщина! Я тупо занят! Я ведь сладко спал и никого не трогал!». Она тогда очень испугалась. Леха ведь так себя не вел, она не привыкла к такому. То был открытый парень сразу при рождении. Он весь роддом на уши ставил, когда раскрывал ротяку. Так вот, кроха знатно струсила! Ты это смог сделать, только на нее взглянув. Короче! Я помню, как она шептала дрожащими губами: «Максим, Максим, сын уже не любит меня. Мой мальчик на что-то, видимо, обижен. Где-то горе-мать знатно напортачила!». А ты просто показывал себя! Демонстрировал непростой характер, своей силой слабо управлял, как мог, как мог… Ты мой мальчик! Я подошел к медсестре и взял тебя на руки, а ты, сын, словно испугался. Вздрогнул и косо посмотрел, как будто я только одним простым движением подмял тебя и заставил уважать нас. Я всегда пугал тебя? Поэтому мы не ладили, да? Со мной не просто, Серый. Знаю-знаю. И за это прости…

— Нет! Никогда! Никогда! Ты был таким примером, до которого мне вообще не вырасти, как бы сильно я не старался.

— Потому что ты уже перерос меня, Сергей. Ты вот можешь плакать! А я…

— Но ты ведь тоже плачешь, батя! — прикасаюсь пальцами к его покрытому красивыми морщинами лицу. — Вот же твои слезы, — песочу влагу и демонстрирую блеск ему. — Ты…

— Мы нажрались, что ли? — отец вдруг очень тоненько смеется. — Ну все… Это финиш, Серж! Я тут белугой реву. Попробуй только матери разляпать! По заднице втащу!

— Клянусь! О минутах нашей слабости никто никогда не узнает. Но, если честно, я не знаю, что в тот ром подлил Франциско. У него есть опыт в криминальном деле. Он украл вашу трезвость, батя. Твою и Юры! О! Тетя Марина будет просто счастлива.

— Ага-ага. Так я тебе и поверил.

Да похрен! Тихонько похихикиваю. Хотя, пожалуй, это даже хорошо. Женька будет меньше дергаться за свою с понтом неидеальную родословную.

— Как объяснить то, что я вот не пил, а глаза мочу, — подкатываю свои очи. — Значит, мои эмоции все же искренние… А ты тут антре выводишь и мима из себя изображаешь!