Чтение онлайн

Он жил в маленьком озере в глухом лесу, и десятилетиями не видел разумных на своих берегах. Иногда он навещал сестру, но все реже и реже. Шумные компании разумных в лодках раздражали его. А она с удовольствием принимала их на волнах своего озера, раскрывая влюбленным чашечки алых цветов с запахом настолько ярким, что кружилась голова.

Пирушки же фей и вовсе были невыносимы: разговоры о лесах, об озерах, о росах на полянках, о метании икры и зарослях камыша… все это казалось Чайду мышиной возней.

Феям вовсе не интересны звезды.

Феи слишком привязаны к земле и воде.

Мало какая фея видала мир дальше своего озера. Природные духи, феи способны во мгновение ока перенестись по радуге так далеко, что человек бы не доскакал бы и за три месяца, пусть бы и загнал лошадей. Прокатиться на облаке, пронестись со стремительным течением: волшебство, так восхищавшее людей, для фей было рутинным и скучным делом.

В рутине и скуке Чайду нашел покой.

А неясная тоска, которая терзала его душу — это терпимо, это лучше, чем запах дыма, от которого на глаза наворачиваются слезы.

— Я не хочу к людям, — сказал Чайду, — не хочу.

— Тогда что же ты грустишь, дурачок? — лукаво спросила сестра, — Брось! Хочешь, позову подружек? Хочешь, позову друзей? Хочешь, закружим первый Большой Весенний Хоровод, и будем плясать до упаду, и смеяться над смертными, и смеяться со смертными? Ну что же ты, братец, почему ты плачешь? Нас ждут веселые пирушки! В этом году, в следующем, и потом!..

— Сестрица, — сказал Чайду, — я не хочу возвращаться к людям, но не могу не вернуться. В мое озеро вошла девушка…

Он запнулся, не зная, как объяснить сестре, никогда не знавшей человеческих томлений тела, как мучителен может быть огонь внезапно вспыхнувший страсти. Как невозможно отвести взгляда от маленького белого тела, гибкой рыбкой пронзающего темную воду…

Как сама душа его потянулась к трепещущему огоньку ее духа, готового угаснуть от удушающей, неизбывной тоски….

Но когда он посмотрел на лицо сестры, он увидел, что она тоже плачет.

— Это твоя первая любовь, братец, — с ужасом сказала она, — это твоя роковая любовь! О, как я надеялась, что это случится только со мной!

В этом возгласе была нотка ревности: и к человеческой женщине, которая отберет, отберет, отберет, и к тому, что самой Хаттикен такого больше не испытать. Но как бы ни была капризна и ребячлива сестрица, больше всего в ней было искреннего беспокойства.

Ощущения тщетности любых попыток уберечь от боли.

Не родилась еще та фея, которая смогла бы спастись от проклятия первой любви.

— О братец, братец! — она прижала его к груди, и поливала его горькими слезами, и он позволил ей себя оплакать.

Когда поток ее слез пошел на спад, он отстранился.

— Мне нужно человеческое тело, сестрица.

— Да конечно, бери! — она хлопнула в ладоши, и мириады лягушек бросили наполнять ночной воздух своими песнями и кишащей рекой бросились в воду, чтобы достать со дна хранимое там тело, — бери! — сказала сестра, ласково смахивая с бледного лба вознесенного лягушками тела мокрый локон.

Тело, бледное и спящее, обнаженное, качалось на глади воды, раскинув руки. Вокруг спокойного лица светлым нимбом струились волосы.

Сестрица звонко чмокнула человеческое тело в лоб, и оно приоткрыло губы, задышало, зарозовели щеки.

— Вот, братец, — с гордостью сказала она, как и всякая фея, будучи в восторге от обладания красивой диковинкой, — бери! Снова живое! Оно тебе очень подходит. Только, прошу, заботься о нем. В прошлый раз ты вернул его такое худое, такое израненное! Три месяца пришлось держать его на берегу и откармливать лягушками!

— Прости, сестрица, — сказал Чайду и обнял ее, — до встречи.

— Желаю тебе счастливой первой любви, братец, — серьезно сказала сестра и снова обняла его, — не стоит осторожничать, никогда не уступай, бери то, что сможешь. Первая любовь бывает лишь один раз, и я жалею, что была робка когда-то. Ты найдешь счастье в ее счастье; но не позволяй этому счастью обернуться горечью, не отдавай другому свое! Не позволяй кому-то отобрать! Может быть, тогда ты будешь счастлив как человек, раз уж феи обречены на несчастье.

Чайду кивнул, отстранился.

И нырнул в тело, как в холодную воду.

Ух!.. А вода-то — холодная!

Он выскочил из озера, приплясывая, чтобы согреться.

А сестра… сестра смеялась над ним, и заросли рогоза, шелестя на ветру, подхватили ее шепот:

— Я буду ждать твоего возвращения, братец…

Она верила, что рано или поздно братец вернется домой.

Но Чайду, безнадежно влюбленный человек, медленно шел по берегу прочь от нее, ведомый такой глупой и такой обычной для влюбленного мечтой: найти свой дом подле его возлюбленной маленькой герцогини.

— Давай своих устриц! — сестра отобрала у Макари ящик и увлекла ее вглубь ресторана через коридорчик для официантов.

Макари с удивление проследила, как сестра небрежно закинула ящик в холодильную кладовку по пути, не понимая, какая ж муха ее сестру ужалила на этот раз и куда ж она так торопится. Явно не работать!

Сестра дотащила Макари до проема, через который официанты проходили в зал, распихала остальных, и протащила Макари на самое удобное для обзора место.

— Смотри-смотри-смотри, какое представление! — мечтательно прошептала она. — Как в театре пиеса!

За дальним столиком высокий и красивый блондин как раз брал на руки ребе… Макари прищурилась: нет, не бывает детей с такой фигурой. И грудь, и попа — все выдавало вполне зрелую девушку из расы полуросликов.

Пусть она и цеплялась за мужчину, как сопливая девчонка. Ревела даже. Макари презрительно фыркнула.

В свои четырнадцать лет она никак не могла понять, почему так восхищенно вздыхает старшая сестра и остальные официантки, и почему в глазах парней-официантов читается что-то вроде зависти, тщательно скрытой за циничным пренебрежением к мужику-тряпке.

Как и многие тифлинги, она куда больше интересовалась игрой со стихией, чем всякими человеческими ерундовинами, вроде высоких и красивых блондинов, которые как с картинок сестриных книжек сошли. Глупость какая!

Макари снисходительно покосилась на сестру. Ну да, в ней всегда было слишком много человеческой крови, даже рожки не росли. Неудивительно, что она повелась на какого-то человека, стоило тому слегка приподнять полурослицу.

Вот в Макари гораздо больше от деда осталось, от настоящего демона огня! У нее и волосы рыжие, и аккуратные рожки черного цвета, и даже кожа чуть красноватая, даже ярче, чем у отца! Макари нравились только демоны. Она их никогда в жизни не видела, дед слинял, так и не дождавшись появления сына, но Макари была уверена: вот встретит, и сразу кровь закипит, отзовется!