Чтение онлайн

Она недостойна таких снов.

Этого она не договорила.

Они замолчали, не глядя друг на друга.

Херк снова отвернулась к окну, и со временем размеренное покачивание несущейся к Либену кареты убаюкало и ее.

Ей приснилось лето в степи. Зелень травы выгорела на солнце, отчаянно громко стрекотали кузнечики. Колючки цеплялись за подол амазонки.

Она никогда не была здесь взрослой.

Ей и взрослой здесь было хорошо. Как будто вот она, здесь, не светлейшая герцогиня, а просто девушка в степи, и в этой степи у нее есть все время мира.

Чьи-то руки мягко повернули ее за плечи, указывая на дорогу, ведущую свозь низкую траву к горизонту, туда, где она, знала, ее будет ждать ее первый конь, не таким, каким он умирал, с седой гривой и больной ногой, а таким, каким начинал жить, мощный, отлично выученный, уверенно ступающий огромными копытами по прогретой солнцем земле.

Она покачала головой, осторожно накрыла руку на плече своей — и мягко высвободилась. Ей не нужно было направление. Она не хотела никуда идти, не хотела ни с кем встречаться. Ей хотелось побыть одной, вдали от всех, хоть здесь свободной от всех и от всего.

Она села на колени прямо в траву, и позвала одну из тех маленьких голубых бабочек, которых в детстве никак не могла поймать и рассмотреть, и бабочка села к ней на палец, и сложила крылья.

Нижняя сторона крыла стала внешней. Она оказалась серой, эта бабочка.

Поэтому так сложно было различить ее в высушенной солнцем траве. Стоило бабочке сесть и сложить крылья, спрятать яркую синеву внутрь, и она сливалась с пейзажем.

— Я когда-нибудь встречусь с ним, — сказала Херк скорее себе, чем кому-либо еще, — когда-нибудь я навещу всех, кого хотела бы помнить. Но сегодня я посмотрю на бабочек.

— Это твой сон, — прошептало ей лето вкрадчивым голосом Чайду, — это твоя воля.

И Херк вдохнула воздух воли полной грудью.

На воле было...

Хорошо.

Бригадир вежливо постучался в дверь сарайчика. Он мог бы и не стучаться, это был сарайчик бригадира, который он почти насильно сдал Сину за символическую сумму после того, как Син однажды сболтнул, что его яму дождем заливает. Син долго отказывался, но, когда бригадир пригрозил бездомного и вовсе уволить, перетащил в сарайчик циновку и сундучок с духами, на которые привык тратить деньги.

Голода ему создатели не оставили, слух и зрение всегда были для Сина рабочими инструментами, осязание порой сбоило. Вкус... Работал специфически. Поэтому баловать себя оставалось только запахами.

Правда, в последнее время большая часть флаконов пылилась, ненужная. Син рассеянно скользнул пальцами по плотно привинченным крышкам, выдернул нужный пузырек, привычно уронил пару капель масла ромашки на запястье, коснулся шеи, и пошел открывать.

— Как хорошо, что я тебя застал, — бригадир принюхался, — к Джавин идешь? Правильно, праздники... Я че зашел-то. Там малой наш, малость трехнутый, говорит, что видал у квартала с пивнушками не иначе как герцогиню. Типа в простом платье, вся такая маленькая, в кудряшках. — бригадир повертел огромными кулаками у плотно прижатых к мощному квадратному черепу ушей, изображая те самый кудряшки, — Это скорее белочка была, чем настоящая герцогиня, но ты Джавин всё-таки словечко урони.

Син кивнул.

— Еще что-то? Я тороплюсь.

Бригадир сощурил хитрые серые глаза, приподнялся на цыпочки и заглянул к Сину за плечо, чтобы разглядеть стол.

На столе были разложены высушенные цветы, Син как раз думал, что с ними делать.

— Ты извиняешься за что-то? — хмыкнул бригадир, — Сегодня прям подбираешь.

— Хорошо бы извиниться за то, что мне не за что извиняться, — подмигнул Син.

— Женщины! — хохотнул бригадир, хлопнул себя по бокам. — Ладно, но про белочку не забудь.

— Вспомню, вспомню.

Син не стал объяснять, что физически не способен что-то забыть. Таким уж его создали: фиксирующим все происходящее.

И это он, к сожалению, тоже прекрасно помнил.

Шершавый каменный алтарь, на который его положили голой спиной, как взрезал грудную клетку нож, как вырезали ему еще живое, трепещущее сердце. Процесс избавления его от органов был довольно нуден и утомителен. Нельзя сказать, что очень болезненен, хотя от некоторых воспоминаний у него до сих пор ныли зубы.

Но его хорошо обезболили.

С ним работали, как с качественным и дорогим материалом, который жалко было бы запороть. Нитки, простегивающие брюшное окошко, за которым скрывалась теперь пустая полочка для филактерии, продержались все эти долгие века, пока он спал себе в яме под вулканом.

Ему не причиняли лишних мучений.

Они были профессионалы, чье искусство передавалось в поколениях. Отец и сын вместе творили свой шедевр. У шедевра не спрашивают, хочет ли он рождаться.

Долгое время у него вообще не было голоса.

Син свернул с главной улицы в переулок и замурлыкал песенку.

Подошел к знакомой двери и постучался. Дверь распахнули сразу — как будто его ждали.

Или просто издалека услышали его нестройное пение: этой вероятности Син не исключал.

— Ты! — свирепо сказала Джавин и отобрала у него пучок засушенной ромашки, — Будешь носить чеснок? Ты его вообще как, переносишь?

— С чего ты взяла, что у меня есть проблемы с чесноком? — искренне оскорбился Син, — Я что, похож на вампира?

Джавин пожала плечами.

— Тц, да кто тебя знает, ты и на лича-то не похож, — сказала она, — но ты прав, будь ты вампир, смотрелся бы посвежее, посимпатичнее. Так что с чесноком?

— Что с чесноком?

— У соседки два мешка лежит, дотащишь?

— А зачем мне?..

— Выделю порцию аджики. Мы завтра собираемся ее делать.

Джавин говорила быстро, раздраженно, отрывисто. Куда только девалась лисья певучесть ее голоса, заворожившая его при первой встрече! В ее тоне сейчас была обезоруживающая искренность, сокращение дистанции. Хочешь делай, не хочешь — не делай, только не мешай.

Подкупающее доверие.

— А в чем подвох? — осторожно спросил Син.

— Два мешка чеснока, и десять мешков картошки. Немножко капусты. Совсем чуточка свеклы. Ты можешь отказаться, но тогда ноги твоей не будет в моем доме.

— Я не напра...

Дверь у него перед носом захлопнулась с таким громким звуком, что у Син чуть не оглох на ближнее ухо.

Потом приоткрылась и Джавин прошла мимо него на улицу, чуть не запнулась о шнурок, выругалась и села завязывать ботинки.

Занятие оказалось для нее не самым простым, петли все время выскальзывали из фарфоровой руки, но Син на всякий случай помогать не совался. Джавин была очень зла.