Чтение онлайн

— Неизвестный, светлые волосы…

— Зеленые глаза, — встряла Макари, — огромные! Зеленущие! Но немножко в синенькое.

— Ты не отвлекайся, — проворчал Патрик, — вот здесь крестик поставь, где галочка.

Макари кивнула и посадила вместо росписи размашистую кляксу. Патрик кхекнул, потрепал девушку по рыжим кудряшкам. Левая рука у него нырнула под стол, куда-то в запасы всякой липкой еды, которую он вечно раздаривал детишкам.

Джавин считалась экспертом по детям, потому что женщина, а Патрик — потому что ему просто нравились дети. Все ему были немножко как родные — как будто не хватало троих родных. Еще до стражи, на улицах, он всегда был тем старшим, который прикроет младшего от слишком зарвавшегося вожака.

К нему тянулись даже те дети, у которых детства-то и не было никогда, инстинктивно чуя в нем своего.

Хотя Макари, пожалуй, уже и не ребенок. Джавин скользнула взглядом по вполне уже оформленной груди, которую не скрывал даже свободный крой ее слишком большой рубашки и накинутая сверху плотницкая куртка с уймой нагрудных карманов. Но она ходила сюда отмечаться вот уже пять лет, и Патрик не собирался менять своих привычек.

Он протянул Макари леденец на палочке. Макари засияла и вцепилась в обертку.

Царап протянул к ней руку.

Он, конечно, на нее не смотрел, но то, как он на нее не смотрел, тоже было довольно интересным зрелищем. Джавин мысленно хмыкнула. Вот уж кто вряд ли когда-нибудь видел Макари ребенком.

— Тебе нельзя.

— Почему это Макари нельзя? — надулась Макари.

— Потому что Макари только что вырвали гнилой зуб и у нее еще не отошла половина лица, — терпеливо пояснил Царап, чем как-то сразу вызвал у Джавин громадное уважение.

А еще больше она его зауважала, когда Макари, поколебавшись, леденец все-таки отдала.

— Ты обещал мороженое, — капризно протянула она. И залей Джавин лава, если она не услышала в ее голосе кокетство.

Она потрясенно переглянулась с Патриком. Как быстро растут чужие дети!

В смысле... Это же Макари!

— Закончим и куплю, — кивнул Царап, — Обещал же… пациент прибыл утром. Травма головы. Тупой предмет.

— Ржавчина в волосах, — добавила Макари. — волосы длинные. Лицо тонкое. Человек. Но… — она почесала острый рожек, — странный. Магический очень. Аж светился. Только все в рану текло.

Она подхватила стул и придвинулась к Царапу поближе, беззастенчиво уткнувшись щекой ему в плечо, чтобы лучше видеть, что Джавин пишет.

Загадкой всего города до сих пор было, умеет ли Макари читать, или просто обладает великолепной памятью и помнит все вывески и чертежи. Никто и никогда не мог загнать ее в школу. А уж тем более заставить проходить какие-то тесты.

— Тупой железный предмет, — записала Джавин, бросила тоскливый взгляд в окно, сгребла бумаги и решительно поднялась со стула, — ладно, идите уже за мороженым. По факту дозаполню.

Царап рядом с Макари неловко цепенел. Продолжать допрос было бы своего рода пыткой.

Выносить этот накал расцветающей весны в одиночестве у Джавин было ровно никакого желания.

…она выпорхнула с крыльца и позволила Сину поймать ее в объятия и даже немножко покружить. Потом отступила, поправляя волосы.

От него пахло немножко кедром, немножко лавандой; когда она в прошлый раз была у него дома, она научилась немножко различать пузырьки. Она доставала по одному, нюхала, пыталась угадать. Он смеялся, когда выходило, крал поцелуй каждый раз, когда она ошибалась — следует ли говорить, что она все чаще путала перец с розовым маслом?

Воспоминание отозвалось теплом внизу живота, она поспешно клюнула Сина в щеку, шутливо сбросила его руки со своей талии.

— Я еще на работе.

— Патруль? Так я провожу.

— Подождал бы. Я бы переоделась и все такое. Мной сейчас можно пугать детей и маленьких сумчатых собак, — притворно нахмурилась Джавин.

— Тобой никого нельзя испугать, — хмыкнул Син, — только восхитить кого-нибудь. До смерти, — поспешно добавил он, притворно испугавшись ее сдвинутых бровей.

— Льстец.

— Так куда патрулируешь? Ты без кольчуги.

— Надо дойти до больницы, а потом свободна.

Они переплели пальцы.

Было что-то совершенно ребяческое, чтобы идти вот так по улице вместе, взявшись за руки. Улыбаться, болтать ни о чем. Что им, по четырнадцать лет — хихикать, как детям?

Джавин, между прочим, на работе. Идет навещать человека, которому голову разбили.

Несколько секунд ей даже удавалось удерживать приличествующее случаю грозное выражение лица.

Син достал из кармана пакетик с засахаренными орешками.

— Будешь?

Джавин просияла.

— Давай!

В конце концов, философски думала она, несчастный бродяга не станет счастливее от ее несчастья. Так что орешки никому не повредят.

И с удовольствием разгрызла парочку.

Ее философией всегда было ловить момент, пока кто-нибудь по башке железной трубой не хряснет.

В больнице Святой Еглафирии Джавин знали очень хорошо. И любили. Джавин прилагала к этму много усилий. Ее любили во всех больницах Либена. И в публичных домах. И в шахтах. В забегаловках, где ей частенько приходилось растаскивать драки. Везде.

Джавин считала выстраивание горизонтальных связей важным навыком для офицера стражи ее ранга. Доброе слово действует лучше дубинки. Если бы Джавин кто-нибудь рассказал про теорию положительных подкреплений, придуманную высоколобыми учеными в столичном Университете, она бы, наверное, удивилась, что эти заучки наконец-то смогли познать объективную реальность.

Мало кто из мужчин-стражников, кроме, пожалуй, Патрика, с его стажем дружбы с Джавин и супружеской жизни с Майрой, понял бы сложную систему женских взаиморасчетов, основанную на аджике и малиновом варенье, но Джавин в ней жила с детства, с тех самых пор, как за яблоки и домашнее печенье воровала дневники и жгла их в большой яме за школой, чтобы другим девочкам не прилетело за единицу.

Стоило ей появиться в холле, из-за стойки регистрации для обеспеченных пациентов выпорхнула девушка.

Джавин прищурилась, оценивая степень взъерошенности Раги.

В хорошие дни кудряшки девушки-полурослика вели себя прилично, покорно укладываясь в высокий пучок. Но стоило ей разволноваться, и пряди пружинками разлетались во все стороны.

Сегодня прическа Раги напоминала взрыв, который из последних сил едва удерживала на затылке тяжелая железная заколка.

Плохой знак.