Чтение онлайн

В уме наступили ясность и спокойствие. Душу охватила грустная умиротворенность, напоминающая ясное зимнее небо. Да, его ожидали страдания, он это знал, но не мог поверить в нестерпимые муки. А если ошибался – пропасть всего в двух шагах. В этом плане скальный карниз или уступ представлял собой идеальное смертное ложе, удобнее многих других. На больничной кровати боль приходит к человеку надолго, заставляя познать ее в мельчайших подробностях. Голодная смерть, как пишут в книгах, не так уж страшна. Сначала человек испытывает муки голода, наиболее острые на третий день, потом слабеет и почти ничего не чувствует. Никакого сравнения с изнуряющей пыткой раковых заболеваний и адскими болями при воспалении мозга. Смерть от голода ни капли на них не похожа. Да, он умрет в одиночестве. Но разве человек, умирающий дома в своей постели, менее одинок? Родственники приходят, шепчут: «Тише! Тише!» – что-то там делают, чтобы облегчить твою участь, но что с ними обсуждать? Ты уходишь один, своей дорогой; речь, способность двигаться и желание участвовать в разговорах постепенно покидают тебя, голоса близких тают. Человек повсюду встречает смерть и уходит один-одинешенек…

Кто-нибудь помоложе счел бы полную оторванность от людей в глубине ущелья ужасной участью, но мистер Коттедж давно вышел из того возраста, когда питают иллюзии насчет дружеских отношений. Он не отказался бы поговорить напоследок с сыновьями, успокоить расстроенную жену, но даже эти желания были скорее сентиментальными, ненастоящими. Прежде, когда ему приходилось говорить с сыновьями, он часто смущался. По мере становления их личности и взросления ему все больше казалось, что задушевные разговоры посягали на право детей развиваться без чужого вмешательства. Они тоже – он это чувствовал – робели в его присутствии, замыкались в себе. Говорят, потом сыновья сближаются с отцами, но это «потом» для него никогда не наступит. Если бы он мог хотя бы сообщить им, что с ним произошло. Вот что его тревожило. Такое сообщение оправдало бы его в глазах сыновей, помогло бы их репутации, они бы больше не думали, как наверняка думают сейчас, что он сбежал из дому, тронулся умом или даже попал в дурную компанию и был ею погублен. Они могли волноваться, испытывать беспричинный стыд или, что еще хуже, тратиться на бесполезные поиски.

Все когда-нибудь умирают. Многие люди умерли такой же смертью в причудливых местах, потерявшись в темной пещере, попав на необитаемый остров, заблудившись в австралийском буше, брошенные в подземелье и забытые там. Лучше уж умереть без душевных мук и унижений. Он вспомнил бесчисленных страдальцев, распятых римлянами на кресте. Сколько их было, воинов армии Спартака, казненных таким образом вдоль Аппиевой дороги? Восемь тысяч? Десять? Сколько негров умерли в кандалах от голода и бесчисленных других причин? Такие вещи пугают молодые впечатлительные умы, но ужасны они скорее в мыслях, чем в действительности. Чуть больше мучений, чуть меньше – какая разница? Бог не расточает страдания попусту. Распятие, колесование, электрический стул или больничная койка – исход один и тот же: ты умрешь, и мучениям наступит конец.

Как приятно размышлять о таких вещах без тени страха. Приятно, что, когда тебя застали врасплох, ты не засуетился. Мистер Коттедж с удивлением отметил, как мало его заботила при ближайшем рассмотрении мысль о бессмертии души. Он вполне допускал собственное бессмертие или, на худой конец, жизнь после смерти всего себя или какой-то части. Глупо придерживаться догм и отрицать, что какая-то доля, какой-нибудь отпечаток сознания или даже воли не продолжит существование в том или ином виде. Однако его разум отказывался представить, в какой форме это могло произойти. Такое невозможно вообразить, невозможно предугадать. Подобное развитие событий его не пугало. Мысли о жестоком наказании не приходили ему в голову, и он его не боялся. Вселенная временами казалась ему устроенной беспорядочно, но он никогда не считал ее творением сумасшедшего маньяка. Она оставляла впечатление скорее колоссальной безалаберности, нежели преднамеренной жестокости. Мистер Коттедж всегда был слабым, недалеким и подчас не очень умным, однако наказанием за эти пороки были они сами.

Он оторвался от мыслей о собственной кончине и стал думать о жизни как таковой, о ее повседневной пошлости и возвышенных упованиях. Ему было очень горько, что он больше не посетит другие части Утопии, которые во многих отношениях показывали, какой могла бы, возможно, стать Земля. Душу согревала картина того, как здесь воплощались человеческие мечты и идеалы, но ранила боль от сознания, что этот шанс отнимают у него так рано, когда он только-только начал делать свои наблюдения. Мистер Коттедж осознавал, что на многие вопросы у него пока нет ответов: о местном экономическом устройстве, любви, борьбе, – и все-таки был счастлив, что увидел хотя бы то немногое, что выпало на его долю. Эти наблюдения очистили душу и вырвали ее из беспросветности, пропитавшей редакцию мистера Стона, вновь подарили надежду.

Страсти, конфликты и бедствия 1921 года от Рождества Христова напоминали маету больного лихорадкой мира, не получившего спасительной прививки. Эпоха Смятения когда-нибудь иссякнет – залогом тому служит смутная, неукротимая тяга к правде в крови человека. Эта мысль приносила несказанное утешение прихотливому уму озябшего, голодного и неприкаянного мистера Коттеджа, сидевшего на корточках в расселине огромной скалы, отрезанного от мира непреодолимой высотой над головой и бездонной пропастью под ногами.

Как бесславно упустили он и его попутчики шанс подняться до высокого уровня Утопии! Никто даже пальцем не пошевелил, чтобы остудить ребяческие фантазии мистера Айдакота и тупую агрессивность его спутников. Почему никто не заметил, как мистер Камертонг присвоил себе роль проповедника, имеющего право обличать, ненавидеть, преследовать и сеять раздор? Каким жалким, слабым и бесчестным показал себя мистер Дюжи? А он сам чем лучше? Вечно выражающий недовольство и вечно ничего не предпринимающий. Какая недалекая самка эта Грита Грей, загребущая, жадная, глухая к любым мыслям, кроме ожидания награды за свою женскую покладистость. Леди Стелла – натура более тонкая, но не закаленная и оттого бесполезная. Женщины, подумал он, представлены в этой случайной экспедиции не лучшим образом: одна – тунеядка, другая – неумеха. Разве можно по ним судить обо всех женщинах Земли?

Для Утопии земляне не придумали ничего лучше, как побыстрее вернуть ее обратно в состояние насилия, порабощения, жестокости и бесчинств эпохи Смятения, в которой жили сами. Они попытались захватить в заложники хаоса Серпентина, большого ученого, и Кедра, целителя, а когда это им не удалось, убили или попытались убить.

Они тщатся вернуть Утопию к состоянию Земли, но если бы не их глупость, злоба и малодушие, Земля сама была бы сейчас Утопией. Да, старая Земля была бы сейчас Утопией, цветущим садом, славным земным раем, вот только сад втоптали в грязь и разорили айдакоты, хамлоу, барралонги, гекконы, дюпоны и им подобные. Их дурацкому суетливому топтанию сейчас, похоже, во всем мире нет никаких преград, кроме скулежа мистеров стонов, робкого осуждения мистеров дюжи и бесконечных, бесплодных возражений таких людей, как он сам, да еще нескольких писателей и учителей, чьи усилия не оставляют заметного следа.

Мысли мистера Коттеджа вновь вернулись к старому другу, школьному инспектору и автору учебников, который так много и упорно работал, а надорвавшись, так бесславно умер. Он всю жизнь трудился во имя Утопии. Быть может, на Земле работают еще многие сотни или даже тысячи таких «утопийцев»? Каким чудом они еще держатся?

– Если бы я мог отправить им весточку, – сказал мистер Коттедж, – подбодрить их.

Хотя сам он умрет от голода, как провалившееся в ловчую яму животное, Утопия побеждала и будет побеждать. Рвачи и задиры, гонители и патриоты, линчеватели и ниспровергатели и вся прочая близорукая, одержимая насилием людская пена сбилась в кучу и катится навстречу окончательному поражению. Они не ведают в жизни истинного счастья и только спешат от одной бури эмоций к другой, от одного удовольствия к другому. Все их затеи и успехи, войны, слава ярко вспыхивают и гаснут. И только правда, истина, чистый идеал растет год за годом, медленно и неостановимо, как растут алмазы во мраке под давлением земной толщи или как занимается заря среди угасающих свеч затянувшейся ночной оргии.

Какой конец уготован ничтожным людишкам наверху? Их жизнь еще больше висит на волоске, чем его собственная, ибо он мог еще пролежать, постепенно теряя силы от голода, не одну неделю, прежде чем в разуме погаснет последняя искра. Они же открыто выступили против могущества и мудрости Утопии, и в эту минуту организованная сила Утопии, вероятно, уже смыкалась вокруг них со всех сторон. И все же он ощущал легкие угрызения совести из-за того, что выдал засаду Айдакота. Острая уверенность в том, что Земля могла взять верх над Утопией, если позволить Айдакоту захватить заложников, которую мистер Коттедж почувствовал в тот момент, теперь вызывала лишь улыбку. Именно эта убежденность подтолкнула его к необдуманным действиям, как если бы своим слабым окриком он мог в одиночку предотвратить чудовищную катастрофу. А если бы его не оказалось на месте? Или он подчинился бы застарелой привычке поддерживать своих и та заставила бы его встать в их ряды? Что тогда?

Вспомнив, как Кедр отшвырнул Соппли словно комнатную собачонку, а также рост и фигуру Серпентина, мистер Коттедж усомнился, что земляне справились бы с этими двумя даже на лестнице под аркой. Им пришлось бы воспользоваться револьверами, что они, впрочем, сделали еще на склоне, и вместо двух заложников Айдакоту достались бы два мертвых тела.

Как невыразимо глуп весь этот план! Однако он был не глупее того, как себя вели Айдакот, Дюжи и прочие государственные деятели Земли в последние несколько лет. Временами, когда мир корчился в агонии великой войны, казалось, что Земля приближается к Утопии. Сквозь черные тучи и дым этих роковых лет светил огонек странной надежды, посул преображения мира. Но националисты, толстосумы, попы и патриоты всех мастей уничтожили эту надежду. Они сделали ставку на старую отраву, старую чуму, на слабость духа цивилизованного человека. Пересчитав оружие, они вновь принялись устраивать засады и усадили женщин за шитье флагов раздора.