Чтение онлайн

Это подтверждается свидетельством ряда историков, включая таких видных, как Ролан Мунье и Роже Дусе, считавших, что "произошли большие перемены, перемены, которые можно рассматривать как трансформацию самой монархической системы". Возможно, наиболее лаконичное изложение этой идеи содержится в книге Нормана Кантора Новые монархии: к 1500 году, истерзанные потрясениями XIV и XV веков, монархии стали более отстранены от народа, которым они правили, чем в 1300 году. "Они стали скрытными, замкнутыми, авторитарными и не склонными советоваться с представительскими ассамблеями и парламентами, даже в церемониальных и информационных целях" [828] . Термин Новая монархия используется этими историками для обозначения точки зрения, относящей создание абсолютистского государства Старого режима к эпохе раннего Возрождения. Когда это произошло во Франции, довольно сложно точно определить, а различные исследователи считают, что это началось с Людовика XI, экспедиции Карла VIII в Италию или при Франциске I. К отличительным чертам этого нового стиля правления относят использование римского права, создание постоянной королевской армии, упадок влияния Генеральных Штатов и других консультативных собраний, а также переход власти от дворянства к королю в союзе с буржуазией. В более широком смысле, это подразумевало создание более рационального и эффективного правительства, частично основанного на модели имперского Рима.

Другие историки, в частности Дж. Рассел Мейджор, оспаривают тезис о том, что французская монархия эпохи Возрождения совершила резкий переход от феодализма к абсолютизму. Они задаются вопросом, как король мог обладать абсолютной властью, имея административный аппарат численность всего от 8.000 до 12.000 человек на 15.000.000 жителей, и оспаривают утверждение о том, что дворянство потеряло значительную часть власти в пользу монархии, а традиция позднего Средневековья консультироваться с представителями подданных полностью исчезла. Хотя они готовы признать, а некоторые утверждают, что стиль правления, существовавший в XVI веке, не был ни феодальным, ни абсолютистским и скорее, это была уникальная для того времени "монархия эпохи Возрождения" [829] .

Какова же, по мнению дискутирующих сторон, во всём этом была роль Людовика XII? Р. Дусе невысоко оценивал значение Людовика или, если уж на то пошло, и Карла VIII, но он считал, что немногочисленные реформы и перемены, произошедшие во время их царствований, "возвестили о появлении новой системы правления". С другой стороны, по мнению Мейджора, Людовик, уважая традиции своего королевства и привилегии своих подданных, передал своему преемнику традицию консультирования с народом в неизменном виде [830] . Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что Людовик в значительной степени практиковал консультативную форму правления. Правда, единственная крупная сословная ассамблея, созванная королём в 1506 году, является предметом дискуссии, следует ли её считать Генеральными Штатами. Но как бы эти ассамблеи ни называли, главной их целью было утверждение повышения налогов, а поскольку налоги сокращались, необходимость в таких собраниях была невелика. Тем не менее, на протяжении всего царствования Людовика проводилось множество собраний того или иного рода. В их число входили Собор духовенства в 1511 году, собрания групп знатных людей при дворе, многочисленные провинциальные и местные собрания, а также заседания муниципалитетов коммун. Мало кто в ту эпоху действительно хотел созыва Генеральных Штатов, поскольку это было дело дорогостоящее, отнимавшее много времени и не приносившее ощутимо полезных результатов. Большее значение Людовиком придавалось созыву провинциальных ассамблей, использовавшихся им для утверждения регулярных налогов, и мы знаем, что Штаты Лангедока, как и парижский муниципалитет, смогли добиться для себя снижения налогового бремени. Кроме того, местные сословные ассамблеи дали согласие как на создание нескольких провинциальных парламентов, так и на кодификацию кутюмов, что является одним из главных достижений царствования Людовика.

Отражением заботы Людовика о том, чтобы его подданные хорошо к нему относились, стало широкое использование рекламы и пропаганды. Ни одно другое государство до Людовика XIV не прилагало столько усилий для того, чтобы представить короля в столь благоприятном свете [831] . Похоже, это принесло Людовику успех в виде присуждения звания Отец народа и отсутствия каких-либо значительных восстаний в мрачные 1511–1513 годы. У Людовика было много возможностей поучаствовать в грандиозных церемониях — королевских похоронах, свадьбах и коронации, — использовавшихся для создания положительного образа монархии посредством возвеличивания самого короля путём распространения его изображений. В недавнем исследовании говорится, что "распространение изображений короля получило исключительное значение именно во время царствования Людовика XII", что привело как к нивелированию слухов о его сомнительном рождении, так и к возведению королевской власти в ранг божественной [832] . На уровне народных "средств массовой информации" корпорация Базош и другие популярные писатели и памфлетисты, благодаря решению Людовика не подвергать их цензуре, превратились из его критиков в яростных сторонников. Наконец, королю очень повезло с многочисленными историографами. Они не только публиковали весьма благоприятные исторические труды о его царствовании, но и побудили выдающегося интеллектуала Клода де Сейсселя заложить теоретическую основу для их восхваления царствования Людовика.

Почти всё творчество этих публицистов, будь то литераторы или художники, имело одну общую черту — смешение, в большей или меньшей степени, традиционных тем и символов с нововведениями эпохи итальянского Возрождения, особенно с темами, заимствованными из имперского Рима. Таким образом, рекламная деятельность и, в некоторых случаях, очевидная пропаганда сочетали в себе преимущество лёгкости понимания для простого народа с воодушевлением новыми идеями. Конечно, сейчас невозможно точно оценить влияние всей этой деятельности на простых людей, но общий результат, по-видимому, был для короля весьма благоприятен.

Если использование королём консультативных собраний, с одной стороны, и масштабная рекламная кампания, предвосхитившая царствование Людовика XIV, с другой, не дают однозначного ответа на вопрос о том, было ли его правление феодальным или абсолютистским, то же самое можно сказать и о его отношениях с дворянством. Людовик XII не проводил активной политики по ограничению власти и автономии дворянства. Лишь один влиятельный дворянин, Пьер де Жье, попал в опалу, но со стороны аристократии это решение не вызвало враждебной реакции. Дворянство не видело в этом угрозы своему классу. Людовик предоставил дворянам возможность участвовать в войне, где они могли завоевать славу и честь, а наступившее в стране экономическое процветание позволяло им жить достаточно хорошо. Людовик был уверен в своём дворянстве, и поэтому перестроил замок Блуа в стиле абсолютистской эпохи, лишив его почти всех укреплений. Однако в этом образе покладистого дворянства есть один диссонанс — вопрос королевских пенсий. Историки, считающие Людовика в значительной степени традиционным королем, рассматривают огромные суммы, выплачиваемые в виде пенсий, как цену, которую монархия эпохи Возрождения должна была заплатить за лояльность знати. Однако при Людовике эти выплаты сократились с 600.000 ливров в 1498 году до 105.000 ливров в 1511 году. По-видимому, это сокращение было в основном результатом исключения значительного числа дворян из списков получателей пенсий, а не уменьшения пенсий для всех. Тем не менее, дворяне не затевали мятежей, хотя и роптали, называя Людовика "королем-простолюдином" (roi roturier), что было грубейшим оскорблением, поскольку щедрость была одним из главных признаков дворянина. Людовик, как рассказывали, однажды на эти насмешки ответил: "Я предпочитаю, чтобы щёголи смеялись над моей скупостью, чем чтобы народ плакал от моей щедрости", что едва ли можно назвать позицией абсолютистского монарха [833] . Франциск I быстро восстановил пенсии до уровня 1498 года.

Другой способ взглянуть на природу французской монархии в эпоху Возрождения — это вопрос централизации. Бернар Гене утверждал, что централизация в ту эпоху имела три разных значения: личная централизация, когда фьефы переходили под прямой контроль монарха; институциональная, когда монарх создавал новы институты для более эффективного осуществления королевской власти; и географическая, когда королевская власть и институты концентрировались в столице (Париже) [834] . Что касается первого значения, то царствование Людовика не было одним из основных периодов такой централизации, но ряд фьефов в это время действительно перешли под контроль короны. Что касается двух других значений, то Гене рассматривает эпоху Возрождения как время институциональной централизации, но географической децентрализации. И деятельность Людовика как короля в значительной степени подтверждает этот тезис. Он мало времени проводил в Париже, и ни один из его главных советников, и лишь немногие из чиновников были выходцами из этого города. Гене считает, что создание парламентов Нормандии и Прованса и использование местных ассамблей вместо созыва Генеральных Штатов способствовало географической децентрализации королевской власти, но это также являлось централизацией институциональной.

Сам Людовик мало помог современному историку в понимании природы королевской власти, поскольку по этому поводу почти не высказывался, а если и высказывался, то делал это в основном о обязанности короля вершить правосудие. Возможно, лучшее из таких высказываний содержится в преамбуле к ордонансам 1499 года: "Поскольку правосудие является первой и наиболее достойной из кардинальных добродетелей, она также является первой и наиболее необходимой обязанностью всех монархов и королей!" [835] Историки склонны рассматривать королевскую власть как силу, Людовик же, как кажется, поначалу рассматривал власть как обязанность вершить правосудие, что согласуется со средневековым представлением о предназначении короля. И во время его царствования число королевских чиновников, отвечающих за правосудие, по-видимому, значительно превышало число чиновников, занимавшихся сбором налогов.

Из трудов историографов Людовика мы в основном узнаём упрощенное представление о том, что король является сакральной фигурой, обладающей властью исходящей непосредственно от Бога. Единственным исключением стал Клод де Сейссель, подробно разобравший этот вопрос в своей работе Великая монархия Франции (La grant monarchie de France), написанной в 1515 году. По его мнению, хотя французский монарх получал абсолютную власть над своим королевством от Бога, его власть всё же должна регулироваться и направляться в своём правильном использовании "уздами" религии, правильными законами и ордонансами, а также наличием добросовестных чиновников и институтов, особенно Парламента. Эти узды не позволяют королю действовать вопреки благополучию своего королевства и подданных. Для Сейсселя Людовик XII был ближе всего к образу идеального короля, потому что он правил в наибольшей степени в соответствии с этой теорией королевской власти. Тем не менее остаётся неясным, действительно ли Сейссель полагал, что Людовик придерживался описанного им ограничения королевской власти, или же он излагал Франциску I своего рода наставление о том, как быть хорошим королём [836] .

Таким образом, Сейссель не дает чёткого ответа на вопрос о природе монархии при Людовике XII, хотя его труды используются обеими сторонами дискуссии. Большие трудности в определении стиля правления в ту эпоху приводят не только к предложенному Мейджором определению монархии эпохи Возрождения как не средневековой и не абсолютистской, а уникальной, но и к попыткам выйти за эти рамки и подчеркнуть огромные различия в способах правления череды королей 2-й половины XV — начала XVII веков. Каждый из взрослых королей — Людовик XI, Людовик XII, Франциск I, Генрих II, Генрих III и Генрих IV (остальные три короля большую часть своего царствования провели под опекой и не имели четко выраженного собственного стиля правления) — отличался по стилю правления больше, чем это было характерно для королей Средневековья или Старого режима. В период перемен, таких как эпоха Возрождения, когда традиции правления подрывались, но не были окончательно заменены, каждый из этих королей обладал большой свободой распоряжаться своей властью по своему усмотрению. Королевская власть во многом определялась тем, что король считал таковой и на что был способен. Таким образом, "монархия эпохи Возрождения" — это особый период французской истории, трудно поддающийся определению, потому что каждое царствование было по сути уникальным [837] . Такой взгляд на проблему помогает объяснить, почему Франция смогла перейти от консультативной, ограниченной монархии Людовика XII к более абсолютистскому правлению Франциска I без перерыва и восстаний. Ведь обе формы правления основывались на французском праве и традициях.

Однако явное различие между правлением Людовика и Франциска в основном ограничивалось внутренней политикой, а в отношении Италии это гораздо менее справедливо. Франциск немедленно приступил к отвоеванию Милана, планировавшееся Людовиком до последних дней своей жизни. Сейссель считал итальянскую политику Людовика самым негативным аспектом его правления из-за огромных людских и финансовых потерь, а также из-за её полного провала. С другой стороны, несколько сражений в итальянских войнах, при Аньяделло, Генуе и Равенне, продемонстрировали возможности французской армии и позволили нескольким великим полководцам — Пьеру де Баярду, Гастону де Фуа — обрести непреходящую славу. Но в целом, очевидное несоответствие между успехами Людовика внутри страны и неудачами за рубежом является важной темой современных исторических исследований его царствования, хотя никогда не следует недооценивать, насколько внутреннее спокойствие во Франции зависело от занятости многих дворян войной в Италии.