Чтение онлайн

Нет, сам Джулиан по своей природе не гомосек, и порно-перформансы Кидмана он наблюдал в преизрядном количестве — неслабое развлечение британского, так сказать, пошиба. В них, этих перформансах, шлюхи среднего возраста прикидывались домохозяйками. Вид у этих женщин был такой, будто они только что наспех побрили свои лобки одноразовыми станочками (причем всухую, без пены) за обещанные после оргии позади фургончика двадцать пять фунтов, а затем — ха-ха! — оказались цинично кинуты у обочины шоссе.

Посыл этих фильмов Джулиан воспринимает вполне адекватно, с его точки зрения: утешительные иллюзии доступности, все бабы — непременно суки, и так далее и тому подобное. Всю эту продукцию он не находит ни эротичной, ни возбуждающей: максимум, что с ним происходит при этом, — непроизвольное шевеление в промежности под особенно сладострастный стон и колыхание бледных титек. Но вот член Ли Кидмана…

Ли Кидман одноразовыми станками не пользуется. В паху у него все выбрито так гладко, что хоть катайся на коньках, а стать — как у боевого скакуна. Жезл любви у него не тоньше запястья Джулиана. Но ничуть не в меньшей степени Джулиана очаровывает его, этого жезла, вальяжность — прямо-таки сытый удав, из-за своих чудовищных размеров неспособный хотя бы приподнять голову. А потому он всегда как бы слегка подвисает, и бабы запихивают его в свои убогие чресла, точно батон вареной колбасы.

Член Ли Кидмана начал каким-то образом просачиваться и в сны Джулиана. И не потому, что Джулиан не прочь что-нибудь с ним поделать или, паче чаяния, вставить его в себя (сама мысль об этом заставляет Джулиана содрогнуться от чисто биологического ужаса — представить себе только, как эта штуковина ненароком влезает ему в рот!).

А сколько времени ему требуется, чтобы кончить? Хотя объективности ради стоит отметить, что и с мужиком у него вряд ли получилось бы быстрее. Но все-таки…

Кидман ловит взгляд Джулиана, направленный на его пах, и отвечает скабрезной полуулыбкой.

— Ну что, — деловито спохватывается Джулиан, — старикан все еще в доме?

— Да, — кивает Кидман. — Но тот коп там больше не ошивается. На это и был расчет.

— То есть вы все сделали правильно, и он усек?

— Усек.

— И возвратов больше не будет?

— Не-а.

— Потому что, Ли, сидеть в тюрьме мне ну никак не хочется.

Тюрьмы Джулиан боится панически. Его лечащий врач называет это клаустрофобией — боязнью оказаться взаперти в замкнутом пространстве. Но, откровенно говоря, дело не совсем в этом — Джулиан боится оказаться в одном замкнутом пространстве с людьми, у которых член как у Ли Кидмана.

— Нет, серьезно, — кипятится Джулиан. — Старикан один в этом дерьмовом домище… Неужели все так сложно?

У Кидмана с Тонгой хватает учтивости напустить на себя смущенный вид.

Джулиан их подначивает:

— Вот возьму и не дам вам ни одного вшивого пенни, пока не вышвырнете этого старого идиота прочь из моего долбаного дома. Боже ты мой, просто ушам своим не верю! Приходить сюда с наполовину сделанной работой! Вы уважение к себе хоть какое-то имейте!

Кидман поглядывает на него с невинной лукавинкой во взоре. Бэрри Тонга — тот смотрит просто отрешенно, скрестив на груди мощные руки. Стоит и смотрит, будто прицениваясь. А Джулиану не нравится, когда к нему прицениваются. Ему от этого становится не по себе. Он мечтает лишь об одном — поскорее бы выбраться из-под всех этих завалов дерьма, тупо сесть в самолет и улететь куда-нибудь. Может, перебраться в Таиланд, открыть там какой-нибудь барчик.

Джулиан представляет себя там — в обрезанных джинсах, шлепанцах, проводящим время главным образом на обыкновенных прогулках. Хотя он почти уверен: стоит ему влезть в Таиланде в ресторанный бизнес, как там немедленно грянет очередное цунами и выметет его, к чертовой матери, вместе с обломками барной стойки.

Но уж лучше это, чем то, что его сейчас окружает: этот сраный Лондон, гребаная недвижимость, всякие там говнюки-старики на пути ликвидации бизнеса. И мелкая, но убийственная мыслишка, что папаша Джордж уж точно придумал бы, как выкрутиться.

Спал Патрик в парке. Он делал это и раньше, когда Генри бывал не в духе.

Этот парк — самое большое открытое пространство во всем Лондоне. Здесь все равно что попадаешь в другую эпоху. Болотца, заросли папоротника, древние раскидистые дубы, оленьи стада… А еще тут водятся барсуки и даже — вы не поверите — попугайчики: птицы с несуразно ярким оперением и румяно-розовыми клювами.

Патрик плетется домой, неся в мешке кроликов для своих собак.

До того как обосноваться здесь, они с отцом где только не побывали. Какое-то время даже жили за границей — во Франции, кажется. Хотя точно сказать затруднительно. Патрик был совсем еще мал, а общаться ему разрешалось только с Генри; на всех остальных был наложен запрет.

Годы были длинные, но не сказать чтобы уж очень несчастливые: всегда находилось что-нибудь, чем можно заняться. И все это время они были с Генри только вдвоем — слепящие вспышки отцовской любви, холодный свет отцовского гнева.

Патрик входит в дом и застает Генри в гостиной. Отец в дрянном настроении, и это бросается в глаза. Когда у Генри проблемы, внутри его можно различить нечто безобразно скорченное. Патрик думает, что это демон. Он дурно сложен и коряв, и от него так и пышет яростью и лютой злобой.

В дверях Патрик настороженно замирает: а вдруг, не ровен час, еще одна взбучка с битьем?

— Пап, что-то не так? — робко спрашивает он.

Генри поднимает глаза. Ростом отец невелик, темные волосы аккуратно уложены. В глазах тяжелая смурь.

Вместо ответа, он хватает пульт и вылавливает в телевизоре повтор новостей.

— Ты только глянь, — бурчит он. — Глянь на эту хрень.

На экране Патрик видит угрюмого на вид полицейского в черном, с широченными плечами. Он сидит за длинным столом, а по бокам — полисмены в форме, судя по всему старшие по званию.

— Вот, сейчас, — с едким сарказмом говорит Генри, — сейчас снова начнет. Слушай.

Полицейский на экране говорит о том, как ему жаль Генри:

— …Мы понимаем, что вы охвачены эмоциями, и хотим вам помочь. Мы хотим поговорить с вами и будем прилагать к этому все усилия…

Патрик чувствует, как его от головы до ног охватывает холод.

— Вот суки! — дрожащим от слез голосом говорит Генри. — Суки поганые, и больше никто. Ты глянь на них! Да с кем они, мать их так, разговаривают, а?

Это видео Генри вылавливает из эфира и просматривает еще дважды, беззвучно шевеля при этом губами, будто суфлируя. Патрик так и стоит не двигаясь в дверном проеме.

— Они жалеют меня? — вкрадчиво, с искаженной улыбкой спрашивает Генри. — Меня — жалеют? Да они просто пытаются сбить меня с толку. Пробуют меня вычислить. Да кто они такие, а? Кто эти суки такие, чтобы жалеть меня?!

— Не знаю, — растерянно произносит Патрик.

— Ну, я им устрою, — качает головой Генри. — Ох, устрою! Грязные суки…