Чтение онлайн

Иван Иванович снял рукавицы, распустил наушники у шапки, связал у подбородка

тесьмой, снова надел рукавицы.

– Да, Федор Иванович, сразу опустел в ту пору нащ Сузём. В делянках не стало слышно

мужского голоса. Женщина с топором, женщина с пилой, женщина и на тракторе. Лес,

понятно дело, по-прежнему нужен стране. Лесозаготовки нарушить нельзя. Макора наша

стала бригадиршей. Женские руки, сам понимаешь, им бы иглу белошвейную али кухонную

кастрюлю, а тут берись за топор, бревна ворочай. Дело с непривычки не ладилось. Бывало,

приду к ним лес принимать, помусолю карандаш, закрою тетрадку и, отойдя подале, плюну.

При них этого, понятно, не делал, зачем обижать, они ведь не виноваты. И всё-таки, что ни

говори, лес заготовляем, тихо-скудно, а штабеля на катище растут.

Иван Иванович намотал вожжи на передок, сунул кнут под сено и, отвернувшись от

ветра к задку саней, стал свертывать цигарку. Его примеру последовал и Синяков. Пустив

облако дыма, старый мастер поискал глазами лицо спутника и, удостоверившись, что тот

готов слушать, продолжал:

– Вечерами в моей конторке и ныне женщин полно. Там у меня радиоприемник, и все

хотят послушать. Нынче-то уж не так, а что было, когда наши отступали! Как услышишь,

начинают тилинькать, аж сердце зайдется. Диктор говорит: «В последний час...» А тебе

кажется, и впрямь последний час наступает. Идут, мол, тяжелые бои с превосходящими

силами противника, наши войска, слышь, отходят на новые позиции, оставили один город,

другой город... Никогда я в этих городах не бывал, а хоть ложись да помирай, как бабы

голосом заревут, услышав о сдаче городов. Ведь небось каждая думает: «Не там ли мой?»

Мутилось, поверишь ли, в глазах...

3

И все-таки война где-то там, далеко. В поселке тихо, будто и мирно совсем. Но вот и

дальние лесные жители увидели её, проклятую. Стали в Сузём привозить беженцев из

Ленинграда. Весь поселок выходил встречать подводы. Людей привозили больных,

истощенных, многие не могли сами передвигаться. Женщины ахали, причитали и брали

приезжих нарасхват: каждой хотелось приютить ленинградку. Макора тоже привела в свою

комнату старушку, еле живую. Уложила в постель, укрыла потеплее, зарезала курицу и стала

давать больной понемножку куриного бульона. Слыхала, что сильно изголодавшихся нельзя

сразу много кормить.

Когда новая Макорина квартирантка пришла в себя, она долго не могла понять, где

находится. На стене ходики, сквозь окошко сосны видны. Постель мягкая, простыня чистая.

– Где я? – спросила больная.

– В Сузёме, бабушка, на лесопункте.

Лицо больной сморщилось.

– А я и не бабушка...

Макора смотрит, смотрит, а ведь та совсем не старуха, а девчонка. Что же она перенесла,

милая, ежели её можно за старуху принять!

– Вы простите меня, в потемках не разглядела, – извинилась Макора.

– Что ж, разве вы виноваты, – чуть слышно ответила девушка. Она хотела поднять руку,

видно, затем, чтобы смахнуть слезу, да силы не хватило. Макора полотенцем вытерла лицо

девушки.

И что тут сказать? Как прибыли ленинградцы на лесопункт, работа в делянках пошла

заметно лучше. Дивился Иван Иванович, глядя, как женщины, стиснув зубы, с

остервенением дёргали пилу, будто она виновница всех бед, выпавших на долю людей.

Ленинградки постепенно пришли в себя. А чуть опамятовались, тоже не захотели сидеть

сложа руки. Помогали хозяйкам по дому, хлопотали в столовой, мели и мыли в общежитиях.

А затем пошли и в делянки. И грех и смех на них было смотреть, как робко они подходили к

дереву, неумело взмахивали топором. А повалится дерево – с визгом отскакивали в сторону.

Макора пришла однажды в конторку за нарядом. Иван Иванович читал только что

полученную важную бумагу и не обратил на нее внимания. Сидит, читает, шевеля губами,

карандашиком подсчеты делает. Не сходятся подсчеты. Сдвинул он на лоб очки, кинул

сердито карандаш, чертыхнулся. Увидел Макору – стал рыться в столе, чтобы скрыть

смущение.

– Чем расстроен, Иван Иванович? – спрашивает Макора.

– Чем, чем... Вот Егорки Бережного нет, тем и расстроен...

– Не его одного, многих нет, – чуть слышно произнесла Макора.

– Не его одного, правда... Да лучше его не найти лесоруба для этого задания.

– Какое задание?

Спохватился Иван Иванович, да поздно. Выходит, выдал военную тайну. Делать нечего,

строго смотрит на Макору, говорит:

– Секретное задание, видишь ты, получено... Вот какое дело, Макорушка. Тебе-то уж

ладно, скажу. Болванки ружейные приказано заготовлять. Для винтовочных лож, для

автоматов... Березовые болванки, особого качества. Их только умелые лесорубы раньше

заготовляли, специалисты. А где взять таких? Одному уж мне придется. А задание такое, что

на три года одному-то хватит да и не справиться. Нога у меня «казенная», шут её дери...

Макора потеребила кончик полушалка и тихо, несмело говорит:

– Попробую и я, Иван Иванович...

– Ты?! – брови десятника так поднялись, что очки вылезли на самую лысину. Уставился

он на Макору, смотрит и часто-часто мигает.

– А что, девка? – говорит он раздельно, – может, и толково ты баешь. Придется, видать,

попробовать...

И будто оправдываясь, дополняет:

– Задание-то выполнять надо... Давай-ко поговорим...

Растолковал Иван Иванович Макоре, как надо искать в лесу пригодные берёзы, как

вырубать, колоть и вытесывать ружейные болванки. Потом увел её в лес и на деле показал

все тонкости этого хитростного ремесла.

Назавтра глядит Иван Иванович в окошко рано-рано: Макора в мужских штанах на