Чтение онлайн

И всё же, подумалось ей, не лучше ли отдать его добровольно, чем ждать, пока его отберут, хотя Грот по-прежнему твердит, что до этого не дойдёт. Не лучше ли жить в дружбе с матерью Курта и тем самым с самим Куртом?

— Дело касается не только вас и матери мальчика, — говорил доктор Мравляк. — Речь идёт о том, чтоб исправить хотя бы одно из причинённых во время войны многочисленных зол. Лично вы ни в чем не виноваты. Вы были уверены, что делаете доброе дело, ибо усыновили сироту и заботились о нём, как о собственном ребёнке. Но на вашем муже лежит тяжкая вина. Он был в числе тех, кто расстрелял мужа этой женщины, он был с теми, кто отправил её в самый страшный концлагерь, и в довершение всего именно он отнял у матери ребёнка и присвоил его. И все его ссылки на то, что он-де думал, что мать умерла в лагере, лишний раз доказывают его абсолютную уверенность в том, что она не вернётся оттуда, куда он её послал. А утаив правду от вас, он провинился и перед вами. Но теперь, зная правду, вы тоже будете виновны, если не восстановите справедливость, попранную вашим мужем. — С минуту он помолчал и тоном, исключающим всякую уклончивость, спросил: — Можете ли вы оставить у себя чужого ребёнка?

Госпожа Грот растерянно посмотрела на лежавшие перед ней фотографии, потом на те, что были перед Аной, и молча подняла глаза.

— Я не буду против, чтоб он вам писал, — сказала ей через доктора Мравляка Ана, — чтоб и вы ему писали и приезжали к нему… Вы так много для него сделали…

— Если так, — выдавила наконец госпожа Грот, словно отрывая от сердца каждое слово, — берите его! Берите его! — повторила она и зарыдала.

Ана вскочила.

— Где он находится? Где?

— Дома, в Хаймдорфе, его нет. Но я могу позвонить ему. Разумеется, прежде я должна поговорить с мужем. Он привёз ребёнка, он усыновил его. Объясню ему, что нет смысла…

Слова её прервали чеканные шаги.

— Фриц! — приглушённо воскликнула она.

В самом деле, от двери твёрдым солдатским шагом шёл толстый краснощёкий человек. Доктор Мравляк уже знал его. Ана догадалась, кто это. Госпожа Грот произвела на неё неожиданно хорошее впечатление, Грот же одним своим видом всколыхнул в ней всю затаённую боль и годами копившийся гнев. Это он, тот самый эсэсовец, который, когда их выгоняли из дому, стоял посреди двора с фотоаппаратом в руках. Этот зверь повинен в смерти Симона, этот зверь отнял у неё ребёнка, в доме этого зверя всё ещё живёт её Янко.

Грот хлестнул высокомерным взглядом доктора Мравляка и Ану и резко крикнул жене:

— Кажется, я сказал тебе, что нам не о чем разговаривать с этой женщиной?

— Я думаю, Фриц… — начала госпожа Грот.

— Господин Грот, — перебил её Мравляк, — с вашей женой мы уже договорились. Она согласна отдать ребёнка матери.

— Она ни на что не может быть согласна! — как отрезал Грот. — Суд уже сказал своё слово, подождём, пока повторит его! — И повернулся к жене: — Пошли!

— Всё-таки, Фриц…

— Завтра суд, там и побеседуем! — Он взял жену за локоть и потащил к выходу. — Пошли!

Ана схватилась за столешницу и без сил упала на стул.

— Хорошо, пусть решает суд! — бросил доктор Мравляк вслед уходившему Гроту. И, приблизившись к Ане, сказал: — Завтра меня ждёт трудный бой. Но окончательная победа будет за вами, за нами!

Сокрушённая и подавленная, сидела Ана за столиком.

Грот тем временем усадил жену в машину. Всю дорогу до Хаймдорфа они молчали.

— Не отдам мальчика! — заявил он, входя в квартиру.

Госпожа Грот с жалостью посмотрела на него:

— Придётся отдать, если суд отменит первое решение. И всё говорит за то, что так и будет.

Грот стукнул кулаком по столу:

— Курт в любом случае останется в Германии!

— Что ты замышляешь?

— Курт останется у нас, потому что он наш, потому что его зовут Грот, последний Грот в нашей семье после меня. Ты знаешь, что у меня никого нет. Брат Адольф погиб на Восточном фронте, трёх его сыновей убили англоамериканские бомбы, брат Леопольд и его единственный сын гниют в Югославии, убили их партизаны, а дядя Генрих окончил свои дни в сумасшедшем доме. Чтобы род наш угас? Ни в коем случае! Когда вернёмся в Арнсфельд, Курт Грот получит назад наше имущество, женится на сознательной немке и сохранит наше имя!

Всё это госпожа Грот уже слышала. Но никогда ещё подобные рассуждения Грота не казались ей такими пустыми и бессмысленными, как сейчас.

— А если он не захочет остаться у нас? — спросила она с нажимом.

— Не захочет? — передразнил её Грот. — Вот кого ты сделала из него — слюнтяя, мечтателя, девчонку! Ты слишком мягкая для теперешних времён и для задач, которые стоят перед нашим народом. Сразу видно, что в твоих жилах есть примесь чешской, славянской крови. Правда, Курт чистокровный славянин, но шесть лет сурового немецкого воспитания могли бы сделать его другим. — Грот остановился посреди комнаты, продолжая тоном эсэсовского офицера: — С сегодняшнего дня я сам займусь его воспитанием. Давно пора. Он был бы уже другим. Он бы смеялся над убогостью и нищетой родного дома и отсталостью своей страны, гордился бы, что забыл родной язык, язык маленького, никчемного народа, гордился бы тем, что говорит по-немецки, тем, что он немец. И не думал бы о матери. Никакие воспоминания не тревожили бы его. — Он перевёл дух, заходил по комнате и с коварной усмешкой продолжал: — Однако ещё не поздно. Он ещё деревце, послушное воле садовника. Вот увидишь, как оно будет расти в моих руках!

Госпожа Грот смотрела во двор. Её раздражало бездушие мужа. Когда он кончил, она повернулась к нему и робко заговорила:

— Я боюсь, что…

— Тебе нечего бояться, — прервал её Грот. — Для начала я пошлю его на год или на два в интернат, где из него выбьют дурь, которой он мучается в последнее время.

— Нет, ты не сделаешь этого! — воспротивилась госпожа Грот. — Ты не знаешь мальчика, этим ты его окончательно отвратишь и от себя и от меня! Если ты задумал такое, то лучше поскорее вернуть его матери.

Грот подошёл к жене и тронул её за руку.

— Фрида, будь благоразумна, — резко сказал он, глядя прямо ей в глаза. — Ты знаешь, почему я взял ребёнка. Предоставь всё дело мне. До суда Курт будет там, где он сейчас, а потом пошлём его в интернат. Я нашёл хороший интернат для мальчиков. Директор — мой знакомый, вместе в Польше служили. Туда я…

— Хватит! — простонала госпожа Грот и выбежала из комнаты.

Но в кухне ей тоже не сиделось, и она вышла из дому.

На улице царило предвечернее оживление. Взрослые возвращались с работы, из контор и магазинов, молодёжь — с купания или с прогулок. Кое-кто спешил в Ганновер в ночную смену, в кино или по своим делам. Одни были молчаливы и угрюмы, то ли от усталости, то ли от тяжких дум и забот, другие шумно выплёскивали своё хорошее настроение. Больше всех шумели мальчишки.

«И Курт сейчас с Хильдой и Максом возвращается с пляжа», — пронеслось вдруг в голове госпожи Грот. — Он смеётся, как эти мальчики, кричит, размахивает руками. Но вряд ли бы он смеялся, если б знал, что в Ганновере его ждёт родная мать, если б знал, что Грот вознамерился послать его в интернат, в котором верховодит такой же бездушный человек, как и сам он.

Мимо пробежал продавец газет.

— Вечерний выпуск! — кричал он во всё горло, размахивая пачкой газет. — Новый инцидент в Берлине! Последние вести из Кореи! Борьба двух матерей за ребёнка! Завтра союзный суд решит, чьим он будет!

Госпожа Грот опустила голову и ускорила шаг, чтобы избежать встреч со знакомыми. В последнее время столько говорят и пишут о Курте, Гроте и о ней самой! Иные целиком и полностью на стороне Грота, однако очень многие считают, что мальчика надо вернуть его родной матери. Они-то и роются в прошлом Грота, вытаскивая на свет божий такое, что ей стыдно смотреть людям в глаза. А Грот в восторге от этих разоблачений. Он их вырезает. В один прекрасный день они, мол, ему пригодятся. Это-де капитал, который он по возвращении в Арнсфельд получит вместе с процентами.