Чтение онлайн

В остальные дни Зирак чинил, кормил, чистил пруд, косил траву на дальнем поле и лежал в пруду. Шесть часов работы, если по-честному. Четыре, если считать только то, что требовало усилий. Остальное — это был пруд.

Капибара номер тридцать семь, которую Зирак звал Толшей, потому что она была самая толстая и самая медлительная в стаде, подплыла и положила голову ему на колено. Просто так. Не потому что хотела есть или чесаться, а потому что колено было.

Зирак, тем не менее, почесал её за ухом. Толша закрыла глаза и замерла с тем выражением абсолютного блаженства, которое объединяло всех млекопитающих на свете, и хищников, и травоядных: когда чешут за ухом, мир исчезает.

Это было самое странное в его работе, и Зирак думал об этом часто, лёжа в пруду, потому что в пруду хорошо думалось. Он выращивал их, чтобы убить. Кормил, лечил, чистил пруд, латал забор, и раз в неделю убивал четырёх из них, быстро и чисто, и они об этом не знали, и не узнают, потому что капибары не умеют думать о будущем, и в этом было их спасение и его проклятие: он знал, а они нет.

Шаррен были хищники, и хищник не извиняется перед добычей, потому что извинение подразумевает, что ты мог поступить иначе. Шаррен не могли. Мясо — это не выбор, это необходимость, как вода, как воздух. Единственное, что хищник может сделать — убить чисто, быстро, без лишней боли. Это Зирак делал. Просто иногда он чувствовал себя немного странно, лежа рядом с тем, что должно было быть добычей, и будет добычей, но потом.

Толша открыла один глаз, посмотрела на него, закрыла обратно. Зираку показалось, что во взгляде было что-то вроде согласия. Но это, конечно, было его воображение. Капибары не давали согласия. Капибары лежали в пруду. Как и он.

К вечеру жара спала, и Зирак вылез из пруда, отряхнулся (вода полетела во все стороны, но две ближние капибары даже не дёрнулись) и пошёл к дому. Дом был небольшой, каменный, с низкой крышей и широкой верандой, на которой стоял стол и приёмник, настроенный на радиостанцию в Нирагане, где по вечерам передавали новости и музыку.

Его гарн был совсем молодой, им не исполнилось и года. Зирак, Нешала и Тирс сошлись на последней Хленшаре, и до сих пор всё ещё привыкали друг к другу. Детей пока не было, и не то чтобы они спешили их завести. Нешала говорила — сначала пусть дом пропахнет общим запахом, тогда можно. Она была нарла, и часто говорила умные и правильные вещи.

Тирс, второй tarsh, чистокровный циррек, работал в мастерской в городе, чинил двигатели, и приходил к вечеру грязный и довольный, пахнущий маслом и металлом. Нешала вела хозяйство, закупала корм для капибар, и разбиралась в ветеринарии лучше, чем Зирак когда-либо будет. Втроём они были неплохой гарн, пусть и маленький, пусть и новый, пусть и с этой неловкостью, которая бывает, когда трое взрослых шаррен ещё не до конца понимают, как делить одну кухню.

Нешала уже была дома, готовила бульон из костей, и дом пах горячим, мясным, правильным. Тирс ещё не вернулся.

Новостей не было. Точнее, важных новостей. Обычные новости в Далроше были такие: цена на мясо капибары стабильна, урожай кукурузы хороший, Ларкан из Тира-сторш-нарш переизбрана представителем в городской совет, в школе новый учитель. Всё. Мир был тихий и ровный, как поверхность пруда, в котором он только что лежал, и Зирак не знал, хорошо это или плохо, и не хотел знать, потому что циррековская часть его говорила «плохо, скучно, надо что-то менять», а нарелская отвечала «хорошо, стабильно, зачем менять то, что работает», и обе были правы, и обе молчали, потому что бульон был горячий, и дом пах правильно, и капибары не боялись, и мясо было свежим, и завтра будет таким же, как сегодня.

С дороги послышались шаги, лёгкие и быстрые, циррековские. Тирс. Зирак включил приёмник и стал расчёсывать шерсть, выдирая комки ила из подшёрстка. С поля доносилось тихое фырканье стада, устраивающегося на ночлег. Кукуруза шуршала на ветру.

Было хорошо.

Пятьсот лет — это много.

Пятьсот лет назад закончилась война, последняя, которую шаррен вели друг с другом. Закончилась страшно: комбинированная атака на Кареш-Нор, город в двести тысяч жителей, сто восемьдесят тысяч мёртвых за одну ночь, целые нарши стёртые с лица земли, с детёнышами, стариками, всеми. После неё был Shteng-Sharr, Закон Разума, и клятва, что больше — никогда. И клятва была сдержана.

Пятьсот лет мира. Пятьсот лет, за которые шарренская цивилизация построила себе мир, работающий как хорошо работающий двигатель: тихо, надёжно, с запасом прочности на три поколения вперёд. Города из камня и стали, линии электропередач, связавшие континенты, самолёты, пересекающие континент за полдня, радио в каждом полисе, телефон в каждом квартале, клиника в каждом городке. Пятнадцать миллионов шаррен, накормленных, здоровых, образованных, защищённых родом и законом.

И в какой-то момент, никто не заметил когда, этот мир перестал двигаться.

Не остановился, нет. Остановка подразумевает внезапность, удар, скрежет. Тут было иначе: мир просто перестал хотеть двигаться. Как сытый корраг после охоты, который лёг на тёплый камень и закрыл глаза, и камень греет, и солнце светит, и в животе тяжело и хорошо, и зачем вставать, если всё уже есть.

Tolsh. Покой. Состояние, в котором хищник копит силы между рывками.

Только рывка не было уже пятьсот лет.

Это чувствовалось во всём, но не бросалось в глаза, потому что не с чем было сравнивать.

Турбина на электростанции в Кел-Торше работала триста двенадцатый год. Она была спроектирована идеально, построена с запасом, обслуживалась по графику. Она работала и проработала бы ещё столько же. Зачем проектировать новую? Старая справляется.

Самолёт, который летал из Кел-Торша в Нираган, был того же типа, что и сорок лет назад, и сорок лет до того. Корпус менялся по мере износа, двигатели перебирались, салон обновлялся. Но конструкция была та же самая. Зачем менять то, что летает?

Институт естественных наук в Кел-Торше публиковал каждый год четыреста работ. Триста восемьдесят из них были уточнениями к уже известному: более точные измерения уже измеренных величин, более подробные описания уже описанных видов, более строгие доказательства уже доказанных теорем. Двадцать были обзорами. Две или три предлагали что-то новое, и после обсуждения комиссия решала, что внедрение преждевременно, нужны дополнительные исследования, вопрос требует доработки. Через пять лет доработанный проект ложился в архив, потому что к тому моменту автор терял интерес или находил другую тему, которая тоже заканчивалась архивом.

В архивах лежали тысячи проектов. Полупроводники. Ядерная физика. Ракетные двигатели. Антибиотики нового поколения. Всё рассмотрено, всё оценено, всё отложено. Не запрещено, нет, шаррен не запрещали знание. Просто отложено. На потом. На случай, когда понадобится.

Понадобится ли?

Этот вопрос никто не задавал вслух, потому что ответ был очевиден: нет. Всё уже есть. Мясо свежее, шерсть расчёсана, детёныши здоровы, стены крепкие, крыша не течёт. Что ещё нужно?

А нужного и правда было немного.