Чтение онлайн

Он появился на рынке, когда торговля была в разгаре. Нарел, невысокий даже по нарелским меркам и худой. Тусклая, давно не чёсанная, шерсть, свалявшаяся на боках. Золотистый окрас, который у здорового нарела лоснился на солнце, у него выцвел до грязно-жёлтого, и розетки едва читались. Одежды на нем не было, только грубый плащ из плохо выделанной шкуры, наброшенный на плечи от утренней сырости. Через плечо он нёс связку дичи: три kel-dzoor, дикие кролики, освежёванные и перевязанные волокном. Свежие, сегодняшние, добытые на рассвете.

Он шёл между рядами, и вокруг него образовывалась пустота. Не враждебная, торговцы не отшатывались демонстративно и не кричали, просто как-то так получалось, что никто не подходил к нему ближе, чем на три шага. Взгляды скользили мимо, уши поворачивались в сторону, хвосты оставались нейтральными и неподвижными. Не враждебность, а просто безразличие.

Он остановился у мясной лавки. Владелец, плотный нарел по имени Кеслан Нироша-гарн Тира-сторш-нарш, о чём свидетельствовала вывеска с полным именем, взвешивал свежее мясо капибары для пятнистой нарлы с двумя детёнышами.

— Kel-dzoor, — сказал пришедший хриплым тихим голосом и положил связку на край прилавка. — Три штуки. Свежие.

Кеслан посмотрел на кроликов, потом на него, потом снова на кроликов.

— Неплохие. — Он потрогал тушку, проверяя. — Чистый разрез. Сам добыл?

— Да.

— Без ловушки?

— Лапами.

Кеслан хмыкнул. Охота лапами на кроликов — навык, которым владел не каждый. Кроликов на Шарреносе было много, но они были быстрые и юркие, и чтобы их поймать, нужна была скорость циррека или терпение нарела. Или просто многолетняя практика от безысходности.

— Дюжину кеширов за всех трех.

— Дюжину стоит один кролик на городском рынке в Кеш-Горне.

— Это не Кеш-Горн. И ты не торговец. — Кеслан сказал это как простую констатацию факта.

Пришедший не стал спорить и кивнул. Кеслан отсчитал монетки и положил на край прилавка, не в лапы, а именно на край, не прикасаясь.

— Grash-ne, — сказал пришедший, забрал и повернулся уходить.

— Эй, — окликнул Кеслан. Негромко, но в утренней спокойной тишине слышно было хорошо. — Как твое имя?

Пришедший остановился. Его спина напряглась.

— Шаран, — сказал он. Помолчал. Хвост, который и так висел низко, прижался к ноге. — Na-garn-an. Na-narsh-an.

Кеслан кивнул. Выражение его морды не изменилось, но нарла с детёнышами, которая покупала мясо, уже уводила их в сторону, прижав к себе.

Шаран вышел с рынка, и никто его не окликнул.

Он жил за городом, в распадке между двумя холмами, где когда-то был загон для пекари, заброшенный, с просевшей крышей. Земля принадлежала Тира-сторш-нарш, но никто не пользовался этим участком уже лет двадцать, слишком далеко от дороги и слишком близко к оврагу. Шаран залатал крышу, вычистил внутренности, сложил очаг из камней. Разрешения не спрашивал, но никто и не возражал. Проще было не замечать.

Он охотился каждый день, обычно на кроликов или куропаток, иногда попадался дикий заяц покрупнее из тех, что водились в предгорьях. Мясо ел сам или продавал на рынке.

На работу его не брали.

Это не было правилом, не существовало закона, запрещающего нанимать na-narsh-an. Но ни одна ферма, ни одна мастерская, ни одна лавка в Далроше не предложила бы ему даже подёнщины, и не из злобы, а из простого расчёта. Нанять безродного значит впустить его в свой круг. Значит, другие нарши увидят, спросят, поморщатся. Значит, клиенты будут знать, что у тебя работает na-narsh-an. А клиенты — это тоже нарши, и нарши не любят, когда рядом с их мясом, их солью, их детьми стоит тот, кого свои же отвергли.

Почему отвергли? Что он сделал?

Никто не спрашивал. Это было самое страшное: никто не спрашивал. Он мог быть убийцей, вором, насильником. Мог предать свой нарш, выдать секреты, нарушить закон. А мог быть сыном такого, или внуком. Мог родиться в нарше, который вымер от болезни, последний выживший, которого не принял ни один другой род.

Никто не спрашивал.

Na-narsh-an — это ответ на все вопросы, достаточный и исчерпывающий. Дальше неинтересно.

Один раз, в начале осени, когда он только появился, к нему подошла Ларкан, старейшина Тира-сторш-нарш. Старая нарла с серебристой проседью. Она пришла одна, и это был хороший знак. Если бы его шли выгонять, с ней было бы несколько шарренов помоложе. Или просто пришёл бы корраг.

— Ты живёшь на нашей земле, — сказала онаспокойно, без обвинения или угрозы.

— Да. Если прикажете, уйду.

Ларкан смотрела на него, долго и оценивающе. Хвост оставался неподвижным, а уши были направлены вперёд.

— Ты охотишься в наших угодьях.

— Только на мелкую дичь, кроликов и куропаток. Я не трогаю ранчевый скот.

— Знаю. Проверяла.

Повисла пауза.

— Откуда ты?

Он не ответил. Хвост прижался к ноге. Этот жест, хвост к ноге, уши назад, плечи внутрь, был универсальным, и означал стыд, или боль, или и то и другое.

Ларкан не стала настаивать.

— Живи, — сказала она наконец. — Не трогай скот, не приближайся к детям, не входи в гарновые дома без приглашения. Если кто-то из наших пожалуется, уйдёшь.

Он кивнул.

— И ещё. — Ларкан помедлила. — Если заболеешь, в клинику можешь обратиться. Stelng-an Решаган не откажет, это не наршевая клиника, а федеральная, по Закону Разума.

Он кивнул снова.

Ларкан ушла.

Он не заболел, не приблизился к детям, не вошёл ни в один гарновый дом. Жил в загоне, охотился, менял дичь на рынке. Тихий, аккуратный, невидимый.

Город к этому привык.

Зимой стало хуже. Кроликов стало меньше, куропатки ушли южнее. Охота требовала всё больше времени, а добычи приносила всё меньше. Шаран стал появляться на рынке реже, а когда появлялся, выглядел хуже, шерсть свалялась сильнее, рёбра проступали.

Кеслан это заметил. Мясник замечал такие вещи, профессиональная привычка оценивать состояние тела.

Однажды вечером, закрывая лавку, он завернул в обрезную бумагу кусок капибарятины, небольшой, с ладонь, обрезки от утренней разделки, и положил на задний порог. Утром мясо исчезло.

Кеслан не говорил об этом в гарне. И вообще никому не говорил. Просто делал это время от времени, когда обрезков оставалось больше.

На рынке он по-прежнему клал товар на край прилавка, не в лапы. Это было важно, сохранять дистанцию на виду у всех. Но задний порог — это задний порог, его не видно с улицы.

Весной Шаран исчез. Загон, где он жил, стоял пустой и вычищенный. Очаг холодный, шкуры убраны. Он ушёл так же тихо, как и пришёл. Куда, никто не знал: может, в другой городок, может, дальше на юг, где теплее и где дичи больше, а может, в Strank-noresh, Лес изгнанников, откуда не возвращаются.