Чтение онлайн

– Как, уже?! – не поверил своему счастью ранбольной.

– Уже, хотя и не совсем. – Медицинский майор вздохнула. – Как рука-то?

– Отлично! Почти не чувствуется.

– Именно что «почти». Лично я была категорически против. Но приказ есть приказ. Езжай домой, проведай своих. Может, действительно, на пользу пойдет. Впрочем, вам, молодым, все на пользу…

Тимофей онемел. Домой?! Да это же почти сказочное поощрение, так почти и не бывает с легкоранеными.

– Эй, ошалел от счастья?

– А?

– Спрашиваю: правда, сын у тебя?

– Сын. Уже второй месяц пошел.

– Господи, и что в мире делается?! – ужаснулась остроносая майор. – У самого-то молоко на губах, а у него уже сын такой великовозрастный. Ладно, зайдешь к физиотерапевту, он тебе упражнения назначит. Чтобы выполнял в обязательном порядке! Гипс на месте снимут. Больничка или хоть амбулатория у вас там есть?

Вылетел сержант Лавренко из госпиталя, как та мина из миномета. Наскоро попрощался со всеми – и вперед! Четырнадцать суток, не считая дороги, не так много. Хорошо, что держал себя в форме и готовности – видимо, имелось предчувствие.

Насчет того, что не просто так генерал отпуск дал, тоже имелось обоснованное предчувствие. В пакете, сопровождавшем документы о выписке, литеры на проезд и прочее, значилось: «По прибытии явиться в комендатуру, поставить отметку и приступить к прохождению практики в отделе № 13-130. С учетом ограниченной годности». Тимофей примерно представлял, что скрывается под служебным грифом 13-130. Особо бездельничать не придется.

Ну и ладно, главное, хоть коротко Стефэ увидеть, и этого… Интересно, как мальчика назвали?

Путь домой всегда короток, а для бойца, имеющего проездные документы с определенными скоростными пометками, награды и очевидное доказательство бесстрашного пролития крови в борьбе с фашизмом, так и вообще мгновенен.

Через трое суток сержант Лавренко спрыгнул с поезда, без остановки проходящего через малолюдный вокзальчик Чемручи. Было прохладно, кружились и таяли крупные влажные снежинки, липла к сапогам грязь, но несло отпускника домой со скоростью хорошо разогнавшегося «доджа». Однако имелся у Тимофея опыт, определенная склонность-способность анализировать и выбирать лучшие маршруты. Потому вовсе не на дорогу к Плешке побежал, а свернул в комендатуру.

Чутье не подвело, а во времени даже выиграл. Через полтора часа влетал в Плешку, сидя в коляске трескучего мотоциклета.

– Давай, Лавренко, радуй семью. – Лейтенант-контрразведчик, уполномоченный по городу, пожал руку. – Завтра на службу не выходи, хоть отоспись как человек. Я хоть и зашиваюсь, но понять могу. Послезавтра жду!

– Спасибо, товарищ лейтенант!

Тимофей пошел к калитке, а тут она сама открылась.

– Тыма… А я с утра как знала, – прошептала Стефэ, стремительно бледнея.

Тимофей неловко взял ее за щеки.

– В отпуск. И рука целая, только срастается.

– Та шо рука… мне же все равно… – пролепетала Стефэ.

За спиной засмеялся лейтенант:

– Да обними его, не рассыплется герой. Эх, стеснительные какие…

Лейтенант газанул и укатил, а в калитке еще долго стояли и молчали. Стефэ вцепилась так, будто и вправду боялась, что рассыплется и исчезнет.

Наконец, зашли. Странно прямо даже…

– Так что? – прошептала Стефэ.

Мать и отца она мягко, но решительно выдавила в соседнюю комнату, за что отпускник был безмерно благодарен.

Тимофей оглянулся на жену – особо сказать было нечего: что тут выдумаешь? – и вновь принялся разглядывать Тимофеевича. Тот был удивительно мелкий, прям как снаряд сорокапятки, но серьезный. Тоже разглядывал отца, временами тактично интересуясь звездой и медалями на гимнастерке.

– Не возьмешь разве? – тревожно прошептала Стефэ.

– Еще как возьму! – заверил Тимофей. – Но после мытья и приведения себя в порядок. Дорога есть дорога, а с санитарией нас в госпитале очень строго ознакомили. А ты не глупи. Что, разве были сомнения?

– Одно. Только не сомнение, а страх. Вдруг бы убили? – всхлипнула Стефэ. – Оно же могло быть?

– Война, там всякое возможно. Но мы же не очень фронтовые, можно сказать, соединение второй линии. Выживем. А это, – отпускник тряхнул загипсованной рукой, – досадный несчастный случай. С другой стороны, отпуск вот получился. Не плачь, война к концу идет, все хорошо будет. Как назвали-то Тимофеича?

– Да как без тебя его назвать? Писем-то нет. Не дала я называть, и крестить не дала. Кроме того…

– То понятно. Я уже договорился. Послезавтра зарегистрируемся и полноценные документы этому малому выпишем. Обещали без очереди оформить. А свадьбу после войны справим.

– Договорился он… А меня спросить?

– Сутки есть, возможность передумать имеется. Но не надо передумывать, – попросил Тимофей. – Я о тебе, а потом о вас через каждую минуту думал.

– А почему «через»? – уточнила Стефэ.

– Ну, о войне тоже нужно помнить. А то ведь и действительно стукнет чем-нибудь. Ты не представляешь, какие там немцы злохитрые.

– Дурак!

– Точно.

Они поцеловались и пошли к родителям. Тимофей подозревал, что немедленно начнут пытать насчет крестин и прочего устаревшего, но как-то обошлось. Имелось понимание, что человек из госпиталя, и вообще…

Ходил, а чаще ездил сержант Лавренко на службу-практику, носил на ремне кобуру с именным оружием, но в ход пистолет пускать не приходилось. Дела все больше шли бумажные и мыслительные, непосредственно банды и шпионов ловили пока без отпускника. Тимофей полагал, для того и прислали подучиться: как немецких диверсантов брать, в принципе, понятно, а вот как документы составить, догадаться, «где тонко и где толсто», как работу организовать – тут нужен иной опыт.

Понятно, за две недели многого не успеешь. Но принцип, ход мысли – вот что важно. Приноровился одной рукой писать бумаги, составлять акты, иной раз вместе с лейтенантом и планы операций разрабатывали. По правде говоря, у лейтенанта Васи опыта в контрразведке и образования тоже было негусто: до войны семь классов, два фронтовых ранения, одно тяжелое, потом уж после госпиталя в СМЕРШ. Но ничего, учиться лучше на практике. Вот и учились.

По делопроизводству и возврату в память орфографических премудростей помогала секретарша Ангелина Марковна, она и комендатуре, и военкому – всем помогала. Незаменимая женщина, была бы не на пенсии, точно бы до полковничьих погон взлетела.