Чтение онлайн

— Что ж, думаю, стоит попробовать, — ответил генерал. — Нельзя упускать ни одной возможности выпутаться из опасного положения… Будьте внимательны, я подам вам знак. Да простит нас Господь и да благословит он вас, Дюбюк, за эту идею.

Генерал простер руки к небесам, его примеру тотчас же последовали и трое его спутников, потом соединил их вместе, изобразив позу глубочайшего благоговения. Наконец, опустил голову и, по-прежнему со сцепленными пальцами, брякнулся на колени перед этими ужасными, отвратительными высохшими конечностями.

Кэруани громко вскрикнул, возможно выражая тем самым свое искреннее удивление. Точно такой же — и по той же самой причине — была и реакция «биби». Потом, как по команде, вскочили на ноги и трое приближенных вождя.

Дюпарке, Дюбюк, Лашикотт и Эрнест де Ложон ни на минуту не теряли дикарей из виду. При всех смиренных, благочестивых позах они были готовы в любой момент выхватить пистолеты и защищать свои жизни. Наконец Кэруани осведомился у толмача, с чего это они вдруг все так дружно пали ниц. Прежде чем Дюбюк успел ответить, «биби» начала было со злобным видом что-то верещать, но вождь решительно остановил ее, зажав рот своей широкой, словно лист хлебного дерева, ладонью. И тогда лоцман в конце концов получил возможность дать объяснения.

— Так мы в своей стране оказываем почести усопшим, — пояснил он, — мы обращаем свои молитвы к нашему Богу, дабы он ниспослал покой их душам, вы ведь не хуже нас знаете, что мертвые продолжают жить на острове, исполненном богатств и населенном блаженно счастливыми потомками, если те отомстили за их смерть.

— Но мои люди и я сам, — продолжил Кэруани, — мы не можем понять, с чего это вы проявляете такое почтение к нашим усопшим предкам.

— Как?! Разве мы не кумовья? Разве наш генерал вам не кум? Или мы не братья?

Кэруани не промолвил ни слова в ответ. Старуха воспользовалась его молчанием и, не теряя Времени, попыталась обратиться к толпе дикарей, которые — с видом встревоженным и явно не предвещавшим ничего хорошего — собрались уже перед входом в хижину.

С быстротой молнии вождь кинулся к ней. И широченной ладонью со всего размаху треснул ее по затылку. Удар получился такой оглушительной силы, что «биби» рухнула как подкошенная плашмя, так и не поднявшись на ноги, полетела вперед, врезавшись прямо в толпу.

После чего взял слово Кэруани, торжественно заявивший собравшимся воинам, что было бы совсем неуместно ссориться с гостями, которые так хорошо чтят память их усопших предков. И добавил, что «биби» превратилась во вздорную болтунью и дьявол вконец помутил ей рассудок. Наконец, дабы окончательно восстановить всеобщее веселье, возродить надежды, а также показать плоды своей умелой дипломатии, он сообщил, что белые не замедлят прислать им тафии.

При этих магических словах поднялся невообразимый крик. В порыве дикой радости индейцы принялись бросаться друг на друга, будто с намерением перерезать друг другу глотки — что, впрочем, вполне могло случиться с иными из них, — «биби» же теперь топтали ногами, всячески унижали и оскорбляли и словом, и делом, пока, наконец, невзирая на ее истошные вопли и проклятия, не уволокли прочь от хижины.

— Теперь ей конец, они ее обязательно утопят, — заметил Дюбюк. — Раз вождь сказал, что она одержима дьяволом, они наверняка от нее избавятся!

Тут к ним снова подошел Кэруани.

— Мы с моими воинами, — не без торжественности заявил он, — не имеем ничего против, если бы наши белые братья поселились здесь, на острове. Но только я должен поставить вам условия. Надо, чтобы нам завтра же принесли сюда десять, десять, десять и еще раз десять бочек тафии…

Дюбюк жестом попросил его прервать свою речь, чтобы он мог перевести генералу. Дюпарке выслушал, кивнул головой и проговорил:

— Пусть продолжает. Это ведь только первое условие. Посмотрим, каковы остальные.

— Наши белые братья могут расположиться на севере острова, но они ни под каким видом не должны появляться на той его части, которую мы оставляем себе. И каждый год они должны доставлять нам десять, десять, десять и еще раз десять бочек рому, табаку и сахару.

Дюбюк снова перевел.

— Это все? — поинтересовался генерал.

Толмач задал этот вопрос вождю, и тот, похоже, заколебался. Было такое впечатление, будто ему вдруг стало жаль, что он не потребовал побольше. Однако его застигли врасплох, и ему пришлось не мешкая принимать решение.

Наконец он дотронулся рукою до золоченой пуговицы генеральского камзола и проговорил:

— Нет, не все, еще я хочу эти пуговицы, чтобы сделать себе ожерелье…

— Скажите ему, — ответил Жак, — что я пришлю ему две горсти таких пуговиц завтра вместе с ромом. Мы скрепим наш договор и вместе выпьем тафии…

Услышав эти слова, Кэруани почесал лоб и заметил:

— Пусть мои братья окажут мне честь и разделят завтра нашу трапезу, чтобы вместе отпраздновать наш союз. Пусть они чувствуют себя на острове как у себя дома, и все, что принадлежит моим воинам, будет принадлежать и им, когда они пришлют нам тафии.

Встреча была назначена на завтра, и французы, сопровождаемые вождем и его соратниками, покинули хижину.

Не прошло и часа, как Жак вернулся к себе в лагерь, а во всех концах острова уже снова вовсю забили караибские барабаны. Они передавали по всем селениям добрую весть — скоро здесь будет вдоволь тафии.

Теперь дикарям оставалось только как подобает отпраздновать это радостное событие, тем более что охватившие поначалу страхи еще не вполне улеглись в их душах.

Вокруг площадки, где расположилась Мари со своими солдатами-колонистами, были разведены караульные костры. Расставили по местам пушки — вместе с банниками, ведрами и мешками с порохом. Часовые — которых было бы даже вернее назвать впередсмотрящими — окружили лагерь, получив приказ при малейшем подозрении тотчас же поднимать тревогу.

Мари Дюпарке создала себе нечто наподобие генерального штаба. Чтобы ей помогали советами и делом, она призвала опытного моряка Шарля де Шансене, человека лет сорока, который оставил флот, променяв его на долю плантатора, в те времена, когда выращивание сахарного тростника могло еще приносить барыши. Но с тех пор как почтенный господин Трезель получил монопольные права, дела Шансене стали все больше и больше приходить в упадок. Земли, что числились за ним, были непригодны для выращивания индиго и еще менее того табака, и моряк начал искать возможности снова вернуться во флот — даже после того, как был снят строгий запрет на выращивание сахарного тростника. Просто, пережив тяжелые времена, он уже не чувствовал в себе ни сил, ни решимости заниматься чем бы то ни было на суше — все его чаяния теперь снова были связаны только с морем. Кроме Шансене был еще юноша двадцати лет от роду по имени Жильбер д’Отремон, сын одного из колонистов, которому претила жизнь плантатора. Прекрасно сложенный, изящный и элегантный, он полагал, что место его скорее при дворе, чем среди сотни дурно пахнущих черных рабов, которых приходится без конца стегать кнутом, чтобы заставить хоть мало-мальски прилежно трудиться. При всем при том все, что бы ни делал Жильбер, он делал с безукоризненным аристократизмом и неизменным изяществом манер, ибо был от природы изыскан и утончен до кончиков ногтей.

Наделенный ко всему прочему еще и пригожей внешностью, он слыл самым привлекательным юношей на всей Мартинике, и обходительные манеры были отнюдь не единственным достоинством, какому он был обязан подобной репутацией. Лицо его отличала безукоризненная правильность черт — оно было вполне мужественным, но в то же время поражало такой восхитительной броскостью и такими красками, что впору позавидовать любой женщине. Белокурые волосы, нордический тип лица часто заставляли тех, кто видел его впервые, думать, будто он родом откуда-то из скандинавских краев, однако все они быстро убеждались, что он с такой же сноровкой владеет шпагой, как и ухаживает за хорошенькими женщинами.