Чтение онлайн

Поначалу он не без оснований предположил, что в столь радостное возбуждение их привело предвкушение близкого кровопролития. Как и все здесь, он знал, как кровожадны караибы и насколько будоражит их вид крови. А обещания, что они вот-вот смогут безнаказанно убивать себе подобных, было вполне достаточно, чтобы вызвать у них такую эйфорию. Безнаказанно! Что ж, они вполне могли в это верить… Знали ли они на самом деле, что такое пушка или мушкет? Представляли ли себе, сколь смертоносно оружие белых?

Он размышлял обо всем этом, а продрогшая до костей Мари пыталась тем временем согреться, прижавшись к его плечу, когда вдруг, точно разряд молнии, его пронзила страшная мысль. Поначалу он отогнал ее, просто отказываясь в нее поверить. Однако, поразмыслив хорошенько и оценив одно за другим все события этого вечера, лишь укрепился в своих подозрениях. Да, иначе быть не может — дикари убили Дюпарке и его спутников!

Он вздрогнул, склонил голову и посмотрел на Мари, та вдруг предстала перед ним безутешной вдовою, вчерашней супругой губернатора, в одночасье лишившейся помощи и поддержки, с малым дитем на руках, которого ей предстоит вырастить и воспитать одной.

Он сжал зубы, чтобы удержать крик.

Тем временем веселье на площадке достигло наивысшей точки. Давно опустела последняя хижина. Все обитатели селения кружились теперь вокруг барабана. Мужчины, женщины, дети — все изображали какую-то причудливую пантомиму, которая могла бы показаться забавной и даже смешной, не знай он, как опасны могут быть эти дикари.

Иные из них держали во рту тростниковые трубки длиною в целый фут, этакое подобие свирелей, извлекая из них пронзительные монотонные звуки на манер флейты, способной воспроизводить лишь две ноты: одну высокую и одну низкую. Однообразные звуки были бы нестерпимы для любого уха, кроме караибского, хотя дробное, то и дело прерываемое синкопами, уханье барабана несколько оживляло эти тоскливые ритурнели.

Барабан теперь бил во все ускоряющемся темпе. Он все больше и больше напоминал своим звуком «буту» — большой «ассотор» поклонников культа Воду. Не было ни одного колониста на Мартинике, которому был бы незнаком звук этого инструмента — его настырный, тревожный, словно завораживающий гул.

Мари прижалась к Жильберу и с силой вцепилась в него пальцами. Молодой человек почувствовал, как ногти ее сквозь ткань камзола впиваются ему прямо в тело. И снова представил ее себе вдовою, такой растерянной, беспомощной и безутешной, что невольно прижал к себе, будто желая защитить от ударов судьбы. Испытывает ли она, как и он, колдовские чары дьявольской пляски, разнузданного дикарского танца, действует ли на нее завораживающе звук барабана, чувствует ли магию этого зрелища?

Караибы же тем временем разбушевались вконец, будто с цепи сорвались. Они напомнили Мари о той ужасной ночи, когда у нее в бараке рабы поклонялись культу Воду. Она задавала себе вопрос: не сон ли это, неужели она видит все наяву? Как могло случиться, что индейцы позаимствовали для своих обрядов столько ритуалов из религии, которая зародилась так далеко от них и которая так чужда их повадкам и обычаям?

Индейцы прекращали пляску лишь для того, чтобы промочить горло. Они выходили из колдовского круга и жадно, большими глотками пили что-то из калебас, которые постоянно держали полными самые старые женщины селения, — напиток, природу которого было трудно определить на глаз. Лишь старухи казались безучастными к всеобщему оживлению и веселью, к колдовской магии празднества, что не мешало им тоже изображать удовольствие, напускать на себя радостный или даже исступленно-восторженный вид.

Жильбер склонился к самому уху Мари и прошептал:

— Эти люди явно празднуют какое-то счастливое событие. Нам не стоит более оставаться здесь. Вы правы, вернемся лучше назад. Хотя не думаю, чтобы у нас были основания опасаться каких-то действий с их стороны, по крайней мере нынче ночью.

Но Мари была не в силах даже пошевельнуться. Ее будто пригвоздили к месту. У нее было такое чувство, будто однажды она уже была свидетельницей и даже участницей такой же оргии. И могла заранее предсказать, что будет потом. Уже мысленно представляла себе, как возбужденные до крайности парочки начнут заниматься любовью, совокупляться прямо на глазах у остальных или укрывшись в ближайших кустах.

И это видение будоражило ее до самых сокровенных глубин. Истерзанное недавними родами нутро, все еще не зажившая плоть причиняли боль, напрягаясь от поднимавшегося в ней острого любовного желания, все ее существо словно заражалось тем упоительным опьянением, что исходило от дикарей. В такие минуты ей вспоминалось наваждение, которое однажды сделало ее жертвой колдовских чар своих негров; она и поныне не могла простить себе этой преступной слабости, однако у нее было такое чувство, будто понимает этих людей куда лучше своего спутника.

Мари уцепилась руками за отворот отремоновского камзола, повисла на нем всей тяжестью тела, будто была не в состоянии удержаться на ногах, и, задыхаясь, пробормотала:

— Ах, увидите, все это будет просто ужасно. Вы только поглядите на этого дикаря, прямо перед нами, который только что схватил ту женщину.

Парочка предпочла покинуть слишком освещенную площадку, но не удалилась слишком далеко, уединившись вблизи границы между светом и мраком, где можно было скорее не видеть, а лишь угадывать их движения, — впрочем, природа этих движений не вызывала ни малейших сомнений. Потом послышался ликующий вопль, за которым тут же последовал блаженный стон. После этого на несколько минут воцарилась полная тишина, потом Мари услыхала прерывистое дыхание запыхавшегося от быстрого бега пса. Она почувствовала, как нервно комкает в руках камзол Жильбера, тот же, похоже, оцепенел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

Она встрепенулась, вдруг ощутив потребность что-то сказать.

— Какой ужас! — произнесла она.

И это были единственные слова, какие ей удалось найти.

— Все, мадам, надо уходить! Уходить, не теряя ни минуты!..

Они раздвинули кусты. И, будто пьяные, неверной походкой направились назад. Однако и тот и другая испытывали тошнотворное отвращение от только что увиденного. Особенно Мари, которая никак не могла забыть своего собственного прискорбного похождения — перед глазами у нее неотступно стоял Кенка, а в ушах назойливо звучал гул «ассотора».

Жильбер повел ее вверх по склону холма, помогая карабкаться по камням, не давая поскользнуться на усыпанной мелкой пылью тропе.

Наконец они добрались до вершины холма. Барабан стучал с прежней силой — так, словно бьющий в него колдун был просто не в силах остановиться. Звуки его стали еще более нервными, они перемежались синкопами и гулкими, тяжелыми трелями. И вообще стали какими-то механическими, было такое впечатление, будто тот, кто бил в барабан, делал это по привычке или во сне.

Жильбер с Мари обернулись, чтобы бросить последний взгляд на селение. Площадка уже почти опустела, не считая пары-тройки дикарей, которые все еще кружились, нелепо вихляя бедрами.

Все мысли Жильбера были заняты резней, в честь которой была устроена эта оргия. Перед глазами у него стоял истекающий кровью Дюпарке, безжизненно распростертый на песчаной отмели Каренажской бухты, разбросанные вокруг тела его людей, фрегат со сломанными мачтами, а может, и вовсе преданный огню. Что могло произойти? Как могло случиться, чтобы такие осторожные и искушенные в военных делах люди, как генерал с Пьером Дюбюком, поддались на коварные уловки дикарей?