Чтение онлайн

Однако он так и не решился поделиться своими опасениями с молодой женщиной, и без того растерянной, дрожавшей от страха и то и дело, словно взывая о помощи, опиравшейся на его руку.

Мари совсем задыхалась. В какой-то момент она настолько выбилась из сил, что обратилась к спутнику:

— Давайте остановимся. Я больше не могу…

Над ними, укрывая их под своей сенью, нависали ветви кокосовых пальм и момбенов, сплошь перевитые похожими на гигантских змей лианами. Они уселись на вулканический камень. Мари приблизилась к Жильберу. Она искала его взгляда. Она хоть ненадолго находила утешение, глядя на это спокойное лицо — лицо белого человека, на котором мягким светом сияли нежные, бархатистые глаза, на чистый профиль, в сравнении с которым лица караибов казались просто звериными мордами. Она взяла Жильбера за руку и чуть виновато промолвила:

— Вот видите, считала себя сильной женщиной, а подобного зрелища оказалось достаточно, чтобы напугать меня до смерти.

— Ничего удивительного, — заверил он ее, — тут есть отчего растеряться и самым завзятым храбрецам.

У него было такое чувство, будто он утешает ребенка. Он крепко прижал ее к себе, словно напуганного ночным кошмаром младенца, однако под рукой своей ощутил горячую, упругую грудь Мари, ее сердце тревожно билось в ритме барабана.

Жильбер был весь во власти какого-то смутного, не передаваемого словами возбуждения — должно быть, это следствие только что пережитых волнений, подумалось ему.

— Вы отдохнули? — справился он, чтобы не оставаться один на один с собой и хоть как-то побороть охватившее его желание.

— Еще немножко, — ответила она, подняв голову и вновь окинув его взглядом.

Большего ей сказать не удалось. Ибо тут же она почувствовала, как рот ей зажали горячие губы Жильбера. Она задрожала в долгом ознобе, потом обхватила его руками за шею и крепко прижала к груди.

Она вовсе не собиралась отдаваться этому мужчине — во всяком случае, сейчас, в это самое мгновенье, — и все же его поцелуй доставлял ей невыразимое наслаждение, ибо избавлял от воспоминаний, что оставил в ней негр по имени Кенка. Ей хотелось, чтобы поцелуй длился бесконечно, хотелось уйти в него целиком, до полного самозабвения, и она отдала свои губы во власть Жильберовых уст с такой нежностью, покорностью и страстью, на какие только была способна, потом, точно вдруг опомнившись, отпрянула и проговорила:

— Ах, мы совсем потеряли рассудок!.. Пошли же скорее!..

И, едва поднявшись на ноги и глянув на стоящего подле нее юношу, словно извиняясь, добавила:

— Эти ритмы, эти крики, эти песни, эти танцы!.. Уверена, рано или поздно они заставили бы меня потерять голову… Бежим же поскорее. Должно быть, господин де Шансене уже давно тревожится о нашей участи…

Даже если господин де Шансене и вправду тревожился, то, во всяком случае, он умел отменно скрывать свои чувства. Несмотря на ветерок и ночную прохладу, температура воздуха на круглой, со всех сторон защищенной площадке была вполне сносной. Что не помешало господину де Шансене плотно закутаться в одеяло. Он сидел подле лафета одной из пушек, положив голову на канаты, призванные смягчать откат орудий во время стрельбы, и спокойно ждал, словно мирно дремлющий, свернувшись клубком, огромный котище.

Он уже давно, одним из первых, вернулся из разведки. Потом, вслед за ним, стали появляться и другие отряды лазутчиков, посланные в ином направлении — на восток и северо-восток. Они единодушно сошлись во мнении, что индейцы явно что-то затеяли и, возможно, не преминут воспользоваться ночной темнотой, чтобы напасть на лагерь. Все заметили, как внезапно смолкли, а потом неожиданно снова заговорили барабаны. Некоторым из волонтеров удалось добраться до селений. И от их взглядов тоже не укрылось, как дикарей заново покрывали краской, но они не стали ждать дальнейшего развития событий, дабы поторопиться с тревожными вестями назад в лагерь.

А потому все были на своих местах. Господин де Шансене, несмотря на тревогу, в глубине души был даже доволен, что таким манером сможет преподать хороший урок зарвавшейся дамочке.

Отнюдь не будучи женоненавистником, просто из любви к порядку и природного чувства меры он не мог терпеть, чтобы женщина совала нос в мужские дела. А война для него была делом сугубо мужским. Мало того что ему действовало на нервы само присутствие Мари в этой экспедиции, он никак не мог смириться с мыслью, что ей еще вдобавок ко всему доверено отдавать приказы, а он, закаленный, испытанный в боях старый моряк, должен подчиняться этой молодой дамочке, которая скорее всего упадет в обморок при первом же пушечном залпе. Тот факт, что Мари приблизила его к себе и то и дело спрашивала у него совета, ничуть не утешало его и не снимало раздражения. К тому же он не мог не заметить, что любое справедливое замечание, какое бы ни случалось ему высказать, как правило, повисало в воздухе. Обычно она намного охотней прислушивалась к суждениям Жильбера д’Отремона, этого безмозглого юнца, куда больше озабоченного женскими юбками, чем размышлениями о серьезных вещах!

Не без горечи задавал он себе вопрос: случись и вправду что-нибудь с Мари и ее спутником, не будет ли тогда у Дюпарке оснований справедливо упрекнуть его, почему тот отпустил их вместе и одних? Он ведь здесь самый старший по возрасту, самый искушенный в военных делах. И на него ляжет тяжелая ответственность. Даже скажи он генералу, что пытался отговорить Мари от этого неразумного шага, кто знает, поверит ли ему Дюпарке?

Когда голос часового возвестил о возвращении Мари с Жильбером, он сразу вскочил на ноги и бросился им навстречу, чтобы поскорей поглядеть, как исказились их лица от страха, которого они, должно быть, натерпелись в избытке. Солдаты стояли наготове, плотным кольцом окружив со всех сторон площадку, вооружившись саблями и ножами и кучей сложив заряженные уже мушкеты. Так что вроде повода для особых опасений не было.

На подступах к лагерю Мари немного обогнала Жильбера. А потому именно молодую даму господин де Шансене увидел первой, и она тотчас же заговорила с ним.

— Ну так как, сударь? — справилась она. — Каковы результаты вашей разведки? Удалось ли что-нибудь разузнать?

Голос ее звучал уверенно. Он никак не ожидал увидеть ее такой и, похоже, был несколько сбит с толку. Он глянул на висевшее у него на руке свернутое одеяло, переложил его на другую руку и ответил:

— Мне не удалось узнать ничего утешительного, мадам, вполне возможно, они не замедлят напасть на нас в самое ближайшее время. В этом мнении сходятся все фланкеры…

— Вы уже приняли какие-нибудь меры?

— Да, я послал человека на корабль, чтобы предупредить там о готовящемся нападении дикарей, и, как вы сами можете убедиться, все солдаты уже заняли свои места и готовы отразить атаку.

— А где лейтенант Бельграно?

— Отдыхает подле пушки. А как вы, мадам? Удалось ли вам добыть какие-нибудь сведения?

— Разбудите лейтенанта Бельграно, если он спит, и передайте ему, что я желаю вас всех видеть у себя. Мне надо рассказать вам о том, что удалось увидеть там.

Тут появился Жильбер. Будто не заметив Шансене, он тут же последовал за Мари в ее хижину, где запалил с помощью кремня мушкетный фитиль и зажег свечу.

— Я позвала Шансене и Бельграно, — сообщила ему Мари. — Надо, чтобы они поняли, сейчас индейцы не замышляют против нас никаких козней, но все равно следует быть начеку. Хочу, чтобы господин Шансене признал, что в такого рода разведке нет ровно ничего опасного. Я нахожу, что он ведет себя со мной несколько высокомерно, право, это уже переходит все границы…

Теперь она снова обрела тот повелительный тон, каким с самого начала экспедиции привыкла говорить с мужчинами — даже в присутствии Дюпарке. Отремон был искренне поражен, как за такое короткое время смогла она полностью вернуть самообладание. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

— В чем дело? Что с вами? Почему вы на меня так смотрите?

Жильбер, судя по всему, ничуть не оробел.

— Нахожу, что вы на редкость отважная женщина, — признался он. — Никогда бы не подумал, что вам удастся с такой легкостью избавиться от тяжелого впечатления, какое произвело на вас то кошмарное зрелище.