Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Люди, читающие мои стихи, думают, что я любила — богов. А я любила — их: вас.
«Чем я заслуживаю?<»> Тем, что родился, был маленьким, учил уроки… Всякий заслуживает — всего: <зачеркнуто: даже — враг. А ты — не враг> всякий заслуживает — меня. А ты — не всякий, и это ты должен знать — лучше <поверх слова: себя> меня. И еще: ты для себя — не всякий. Ну и для меня не всякий. Я тебя люблю — тобою.
Основа моей любви — родство. Когда его нет — я его создаю: иду вглубь твоего детства, младенчества, утробы, выискивая там место, где <зачеркнуто: ты> бы <сверху: ты> не мог не быть мне родным.
По утрам Вы бы писали свое, я — свое, два стола — по два локтя на каждом. Я (опускаю главное) еще страстно люблю уют: уют с человеком <сверху: в человеке>, то, чего — знаю! — у меня никогда бы не было с Борисом [686] . То, что Рильке так хорошо понял, <зачеркнуто: написав> <сверху: подсказав> мне в (последнем) письме [687] : Das Schlafnest. (Und der Traum wie ein Raubvogel. Да, но нельзя же — всегда Raubvogel, сразу — Raubvogel, только Raubvogel {217} <>
686
Подразумевается Б.Л. Пастернак.
687
См. письмо Р.М. Рильке к Цветаевой от 19 августа 1926 г., второй абзац (Письма 1926 года. С. 195–196).
— Если бы я была — он, <сверху: это была — я> <пропуск>, я бы еще раз простила, но так как это — не я… И села переводить болгар (которых люблю из-за Вас, вообще, Вы сейчас можете требовать у меня чего угодно: всё — будет, и, главное, всё буду любить.) И — звонок.
Это лето было бы Ваше, все вечера его. Когда Вы сказали — словами Б. А. [688] — «Это <поверх слова: день> лето для меня под знаком войны<»> и — теперь оцените мою правдивость, по ходу фразы и бурному ходу моей души было бы естественно, — и я могла ответить: — А для меня — только под Вашим. — Но нет. Я всё люблю исключительной, всё остальное исключающей любовью, и я, узнав, что Париж — сдан [689] , вдруг почувствовала свои две руки (Arm {218} ) обнимающими его — всего, его — каменного — всего. Я никогда не предаю друзей, особенно — городов (Прага — Вена — Париж —. Вы (человек) мне нужны (в любовь) для того, чтобы мои руки (Arm) не окончательно оторвались от плеч, обнимая (сданные) столицы и проваливающиеся <сверху: резистенции> <нрзб.>. Чтобы — разведенные — свести. И еще (ибо я честна: точна) чтобы кому-нибудь эти мои города (мои города) дать, подарить в любовь, в долгую память.
688
Вероятно, речь идет о переводчике и литературном критике Борисе Ароновиче Песисе (1901–1974).
689
Во время Второй мировой войны Париж был сдан немцам без боя 14 июня 1940 г.
<Наконец> Страшное богатство (я). Поколения — разорились. И я — не при чем. Я — претерпевающий (самою собой — претерпеваемою <сверху: страдающий>) Я сама устрашена, поэтому, может быть, всю жизнь укрываюсь в хозяйство, в регламент, в размен, радуясь неблагодарности <снизу: неизбывности> мелочей в благодарность т<>
— Но даже Шехерезада [690] не всё рассказывала сразу.
— <Зачеркнуто: Чтобы рассказать> Но у меня — нет этой тысячи и одной ночи! Чтобы рассказать Вам все свои истории мне бы нужна была — тысяча и одна ночь. Или — одна ночь.
4-го <июля> — Вот, завтра подписываю договор на три года Сокольников, на три года одиннадцать метров пространства. — На три года текучих стен жуткого Колодезного переулка [691] . А Вас — нету [692] , нет второго голоса — на чашу весов. Ведь всё равно: Колодезный — или вариант — Бехера [693] — тот же второй голос, которому веришь, почти-твой, твой — второй, но — exteriorise {219} , <снизу: не из твоей груди, <зачеркнуто: ушам> твой — но ушам слышный…> та нотка перевеса, на которой — <зачеркнуто: все наши беды и радости…> <снизу: вся наша судьба… >
690
Шехерезада (Шахрезада) — персонаж сборника «Тысяча и одна ночь», памятника средневековой арабской и персидской литературы.
691
Колодезный переулок — улица в районе Сокольники (до 1922 г. — Старый Переведеновский переулок). Договор на наем комнаты в Сокольниках не был подписан. Сын Цветаевой отмечал в своем дневнике 5 июля 1940 г.: «Вильмонты всячески советуют не брать этой комнатушки. Но теперь они уехали на дачу и ничего не могут нам искать» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 114). Затянувшаяся история с этой комнатой подробно изложена в дневниках Г. Эфрона.
692
Вильмонт в то время находился на даче (см. предыдущий коммент.).
693
Иоганнес Бехер (1891–1958) — немецкий поэт, романист, драматург. В 1935–1945 гг. жил в СССР. Цветаева переводила стихи Бехера на французский язык. См. коммент. 5 к письму к А.С. Эфрон от 22 марта 1941 г. и дневниковую запись Г. Эфрона от 21 июня 1940 г. (Эфрон Г. Дневники, I. С. 87).
(Слушая Прелюдии Шопэна) Всё о чем говорит Шопэн — правда, всё о чем он не говорит — ложь. <Сверху: Просто — нет.> <Зачеркнуто: О, он говорил не только о любви и смерти,>
Наука сейчас мстит… всей не– науке, наука и по-сейчас мстит всей не науке, за. Коперника, Галилея, и прочих.
Были ли и у науки — свои костры?
Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 35, л. 127–127 об.). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.
33-40. Е.Я. Эфрон
<Август 1940 г.>
Приятель из Знамени [694] хранить книги (4 ящика, пятый — распродаем) отказался, п<отому> ч<то> живет у родителей жены. Есть слабая надежда — еще на одного приятеля, но речь не о его жилище, — и согласятся ли родные??? [695]
694
Имеется в виду Анатолий Кузьмич Тарасенков (1909–1956) — литературный критик, библиофил. Работал в то время заместителем главного редактора журнала «Знамя».
695
…на одного приятеля… — Речь об историке-антиковеде Льве Андреевиче Ельницком (1907–1979). «Тарасенков устраивает корзину с книгами к своим друзьям Ельницким, которые не знакомы с Мариной Цветаевой, но рады ей помочь, и на Малом Николо-Песковском в тесной передней Ельницких устанавливается эта корзина…» (Белкина М.И. С. 141). Л.А. Ельницкий во время войны попал в плен, после войны за пребывание в плену и измену родине был арестован. Отбывал срок в лагере, в 1955 г. был освобожден. …согласятся ли родные??? — Возможно, Цветаева имеет в виду жену Ельницкого, Татьяну («Таня Ельницкая вспоминала, как пришла Марина Цветаева осенью разбирать корзину с книгами…» — Там же. С. 157).
Вообще, под ногами — ничего. А дни — идут. И те, кажется, возвращаются [696] уже 28-го.
Муля [697] , со своей странной доверчивостью (или — беспечностью?) сыграл в нашей жизни — роковую роль.
Я больше не живу. Не пишу, не читаю. Всё время хочу что-н<и>б<удь> делать, но не знаю — что? Нынче сделала список книг для продажи, но книги старинные, на любителя — возьмет ли магазин? [698]
696
Родственники профессора А.Н. Северцева. См. коммент. 5 к письму П.А. Павленко от 27 августа 1940 г.
697
Муля. — Самуил Давыдович Гуревич (1904–1951) — журналист, переводчик, близкий друг А.С. Эфрон. Помогал Цветаевой снять комнату, но неудачно.
698
Ср.: «Марина Ивановна с Муром носят связки книг в букинистические магазины, но книги на иностранных языках плохо идут. Марина Ивановна раздаривает вещи, книги, но уверяет, что количество их от этого не убывает» (Белкина М.И. С. 141).
Нс возьмет — выставлю ящик на улицу, выставила бы — только не сдвинуть: тяжеленные Мизерабли, Бюффоны, Наполеоны, Христофоры Колумбы, Диккенсы, Дюма, Андерсены и все это в пудовых, навечных переплетах… [699] И это только — пятый ящик! (Между прочим — Document d’Art Japonais Hira T’She — Le Livre de 10.000 Dissins) {220} .
–
Сказка проста: был — дом, была — жизнь, был — большой свой коридор, вмещавший — всё, а теперь — НИЧЕГО — и ВСЁ оказалось — лишнее.
699
Цветаева перечисляет многотомные издания писателей: Жоржа Луи Леклерка де Бюффона (1707–1788) — французского естествоиспытателя, автора 36-томной «Естественной истории»; Виктора Гюго — автора романа «Отверженные» (1862); Чарльза Диккенса (1812–1870), Александра Дюма, Х.К. Андерсена, а также жизнеописания Наполеона Бонапарта и Христофора Колумба (НИСП. С. 539; см. список книг, привезенных Цветаевой из Франции и предназначенных для продажи в кн.: Марина Цветаева и Франция. 2014. С. 117).
За-город я с таким багажом не поеду: убьют! — и загород, вообще, гроб. Я боюсь загорода, его стеклянных террас, черных ночей, слепых домов, это — смерть, зачем умирать так долго?
Я загородом жила и скажу, что это — не жизнь.
Звонила сегодня (без всякой надежды!) по телеф<ону> А<лсксею> Н<иколаевичу> Толстому (мулины поздние советы!) — «уехал». Когда и куда — не говорят. До него не доберешься. Я — не [700] .
700
Мур записал в дневнике 22 августа: «Мать попробовала обратиться к А. Толстому, но его „вообще нет“» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 174).
Ну, вот. Я перестала убирать комнату и еле мою посуду: тошнит — от всего и от сего! — кроме того, у меня в руках вспыхнула целая коробка спичек, — обгорели все головки — и на руке — язва, и обожжен подбородок. (Подбородок ни при чем, но я — к слову.)
Мур распродает все свои книги и возвращается веселый. В 167-ую школу его приняли, но — откуда он будет в нее ходить???
Мы пока еще «у себя». Жмемся. Ключи — у нас. До свидания! Издыхаю