Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Хорошо, не я одна… Да, но мой отец поставил Музей Изящных Искусств — один на всю страну — он основатель и собиратель, его труд — 14-ти лет, — о себе говорить не буду, нет, все-таки скажу — словом Шенье, его последним словом: — Et pourtant il у avait quelque chose la… {221} (указал на лоб) [712] — я не могу, не кривя душой, отождествить себя с любым колхозником — или одесситом — на к<оторо>го тоже не нашлось места в Москве.
712
Эту фразу А. Шенье Цветаева приводила и в письме к А.А. Тесковой от 10 ноября 1938 г.
Я не могу вытравить из себя чувства — права. Не говоря уже о том, что в бывшем Румянцевском Музее три наши библиотеки: деда: Александра Даниловича Мейна, матери: Марии Александровны Цветаевой, и отца: Ивана Владимировича Цветаева. Мы Москву — задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?
У меня есть друзья, но они бессильны. И меня начинают жалеть (что меня уже смущает, наводит на мысли) — совершенно чужие люди. Это — хуже всего, потому что я от малейшего доброго слова — интонации — заливаюсь слезами, как скала водой водопада. И Мур впадает в гнев. Он не понимает, что плачет не женщина, а скала.
…Единственная моя радость — Вы будете смеяться — восточный мусульманский янтарь, который я купила 2 года назад, на парижском «толчке» — совершенно мертвым, восковым, обогретым плесенью, и который с каждым днем на мне живеет: оживает, — играет и сияет изнутри. Ношу его на теле, невидимо. Похож на рябину.
Мур поступил в хорошую школу, нынче был уже на параде, а завтра первый день идет в класс.
…И если в сердечной пустыне, Пустынной — до краю очей, Чего-нибудь жалко — так сына: Волчонка — еще поволчей… [713]713
Заключительная строфа стихотворения Цветаевой «Уж если кораллы на шее…» (1935), см. СС-2. С. 328. Цветаева называет в этом стихотворении своего десятилетнего сына «волчонком». Ср. стихотворение пятилетнего Мура, записанное Цветаевой в Медоне 27 декабря 1929 г:
Бой-скауты! Волчаты! Ори-перепеляты! И — разом разобрать! И — разом разобрать! Массажу не хватает Ори-перепеляют(НСТ. С. 413–414).
«Волчатами» в скаутских отрядах звали детей в возрасте 8-10 лет. Подробнее на тему «волк — сын» у Цветаевой см.: Горькова Т.А. «Ненасытностью своею перекармливаю всех!..». Волк в поэзии и прозе М. Цветаевой. (Некоторые наблюдения). В сб.: Марина Цветаева в XXI веке: XIII и XIV Цветаевские чтения в Болшеве (2001, 2002). М.: Возвращение, Музей М.И. Цветаевой в Болшеве. 2003. С. 199–202.
(Это — старые стихи. Впрочем, все старые. Новых — нет.)
С переменой мест я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня — все меньше и меньше, вроде того стада, к<отор>ое на каждой изгороди оставляло по клоку пуха… Остается только мое основное нет.
Еще одно. Я от природы очень веселая. (М<ожет> б<ыть> это — другое, но другого слова нет.) Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол. Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. — Всё. — И вот — чтобы это несчастное счастье — так добывать, — в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна — радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого — идет счастье. От меня — шло. Здорово шло. Я чужими тяжестями (взваленными) играла, как атлет гирями. От меня шла — свобода. Человек — вдруг — знал, что выбросившись из окна — упадет вверх. На мне люди оживали как янтарь. Сами начинали играть. Я не в своей роли — скалы под водопадом: скалы, вместе с водопадом падающей на (совесть) человека… Попытки моих друзей меня растрагивают и расстраивают. Мне — совестно: что я еще жива. Так себя должны чувствовать столетние (умные) старухи…
Если бы я была на десять лет моложе: нет — на пять! — часть этой тяжести была бы — с моей гордости — снята тем, что мы для скорости назовем — женской прелестью (говорю о своих мужских друзьях) — а так, с моей седой головой — у меня нет ни малейшей иллюзии: всё, что для меня делают — делают для меня — а, не для себя… И это — горько. Я так {222} привыкла — дарить! [714]
714
Ср. с формулой, выведенной юной Цветаевой в одном из своих писем в 1910 г.; «Ни один человек, встретившийся со мною, не должен уйти от меня с пустыми руками» (Письма 1905-1923. С. 71).
(NB! Вот куда завела — «комната».)
Моя беда в том, что для меня нет ни одной внешней вещи, всё — сердце и судьба.
Привет Вашим чудным тихим местам. У меня лета не было, но я не жалею, единственное, что во мне есть русского, это — совесть, и она не дала бы мне радоваться воздуху, тишине, синеве, зная, что, ни на секунду не забывая, что — другой в эту же секунду задыхается в жаре и камне [715] .
715
Сергей Эфрон в это время находился в Бутырской тюрьме.
Это было бы — лишнее терзание.
Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы — душу отдала — за такую няню и такого кота.
Завтра пойду в Литфонд («еще много-много раз») — справляться о комнате. Не верю. Пишите мне по адр<есу>: Москва, Мерзляковский пер<еулок>, д<ом> 16, кв<артира> 27
Елизавете Яковлевне Эфрон
(для М<арины> И<вановны> Ц<ветаевой>)
Я здесь не прописана и лучше на меня не писать.
Обнимаю Вас, сердечно благодарю за память, сердечный привет Инне Григорьевне [716] .
МЦ.
Впервые — НП. С. 610–614. СС-7. С. 689–690. Печ. по СС-7 (сверено по копии с оригинала).
716
Инна Григорьевна Прозрителева — жена поэта А.С. Кочеткова.
37-40. В.А. Меркурьевой
14 сент<ября> 1940 г.
Ответ на письмо поэтессе В.А. Меркурьевой [717]
(меня давно знавшей)
— «В одном Вы ошибаетесь — насчет предков»…
Ответ: отец и мать — не предки. (Так только хулиганистые дети называют своих родителей).
Отец и мать — исток: рукой подать. Даже дед — не предок. Предок ли прадед? Предки — давно и далёко, предки — череда, приведшая ко мне, …
717
«Письмо Меркурьевой, на которое дает ответ Марина Ивановна, я никогда не держала в руках, но все же как-то не верится, чтобы старая интеллигентная женщина, доброжелательно относящаяся к Марине Ивановне, разыскавшая ее, окликнувшая по возвращении из эмиграции (на что отнюдь не у многих из прежних друзей и знакомых хватило храбрости), вдруг столь бестактно могла бы написать — мол, предки-предками, а вы-то сами что дали Москве, какое у вас на нее право?!.
Может, этот черновой набросок ответа и есть тот внутренний монолог, тот спор внутри себя, который нам так часто приходится вести, уподобляясь Дон-Кихоту, сражающемуся с ветряными мельницами, — изматываясь, изнашиваясь от этой бесплодной и безнадежной борьбы, но не имея сил и возможности, по тем или иным причинам, высказать все напрямик там, где надо бы, где следовало бы и кому следовало бы! И потом вдруг, уже вконец измучившись от бессмысленного повторения, от безнадежного спора внутри себя, — срываемся на чем-то, на ком-то, не имеющем отношения к тому, что нас мучало.
Может, Марина Ивановна дает эту гневную отповедь, зацепившись за какую-то случайную и не очень точно сформулированную фразу в письме Меркурьевой?!» (Белкина М.И. С. 154).
Человек, не чувствующий себя отцом и матерью — подозрителен. «Мои предки» — понятие доисторическое, мгла (туман) веков, из к<отор>ой наконец проясняются: дед и бабка, отец и мать, — я.
Отец и мать — те, без к<отор>ых меня бы не было. Хорош — туман!
То, что я, всё, что я — от них (через них), и то, что они всё, что они — я.
Даже Гёте усыновил своего маниакального отца [718] :
Von Vater hab ich die Statur,
718
Иоганн Каспар Гете — отец И.В. Гёте, юрист (доктор наук), императорский советник. Отец Гёте был человек с сильным характером, весьма умный и начитанный, но с односторонним образованием и с несколько ограниченным кругозором. После поездки в Италию он стал ярым приверженцем классического искусства: его комнаты были увешаны видами Рима. Отец Гёте был тверд в убеждениях, постоянен в достижении поставленных целей.
Des Lebens ernstes Fuhren,
V<on Mutterchen die Fohnatur>
U<nd Lust zu fabulieren> {223} [719] .
А Марк Аврелий — тот просто начинает: Отцу я обязан… [720] — и т. д.
Без этой обязанности отцу, без гордости им, без ответственности за него, без связанности с ним, человек — СКОТ.
— Да, но сколько недостойных сыновей. Отец — собирал, сын — мот…
— Да, но разве это мой случай?
719
Начальная строфа стихотворения И.В. Гёте из цикла «Zahm Xenien», VI («Кроткие Ксении»).
720
Цветаева цитирует начало биографии Б.Л. Пастернака, написанной в 1924 г. для издания: Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. Под ред. Вл. Лидина (М.: Современные проблемы, 1926). Заметка начиналась словами: «Я родился в Москве, 29 января ст<арого> стиля 1890 г. Многим, если не всем, обязан отцу, академику Леониду Осиповичу Пастернаку, и матери, превосходной пианистке…».
Марк Аврелий (121-180) — римский император; свой прославленный философский труд «Наедине с собой» начинает размышлениями о том, кому с ранних лет был обязан чертами своей личности и судьбы (родным, близким, учителям, друзьям, богам).