Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
А его юношеские стихи. Да, совсем плохо, и написано, как у всех, но зато — чувством? И к чему столько примеров и доказательств того, что они плохи? Что хотел Зибер этим доказать? Может быть, юношеское счастье Рильке (страница 82–83).
Далее: его первая любовь [937] : «Он мечтает в своих письмах о буржуазной жизни, думает о женитьбе и говорит о детях…» [938] (NB! Олимп: и у богов были дети — и какие!). «Если передать отношение Валли к Рене одним словом, то в целом его можно охарактеризовать только как флирт» [939] .
937
Речь идет о Валери (Валли) фон Давид-Ронфельд (1874–1947), юношеском увлечении Рильке. Ей посвящен первый стихотворный сборник Рильке «Leben und Lieder» («Жизнь и песни», 1894).
938
Sieber. S. 122.
939
Там же. S. 123.
Итак: Р<ильке> был ребенок, как все, и юноша, как все. Но как же вышло, что из него вырос человек не такой, как все: такой, как не все, один такой? Как это объясняет зять? Сегодня как все, завтра как все, послезавтра и т. д., и вдруг — единственный в своем роде? По воле небес или как? Либо Р<ильке> никогда не был как все, а всегда был единственный и одинокий, либо он никогда не стал таковым. То, что он никогда не стал таковым, опровергается самим фактом: книгой (лживой), написанной о нем Зибером.
Все лживо, все глупо и тупо. Потому что у нас есть еще и слово самого Рильке о его детстве и юности — слово, карающее каждую Зиберову ложь.
(Предисловие: «Конечно, у меня всего один голос, но я надеюсь» и т. д. [940] — Нет, у тебя нет голоса: вся твоя писанина смолкает, когда говорит Р<ильке> в «Уроке гимнастики».)
«…Придется смириться с тем фактом, что юный Рильке не был вундеркиндом…» [941] (NB! Вундеркиндом — нет, просто — чудом {242} ). «У него, собственно, не было тяжелой юности в том смысле, как мы, современные люди, это понимаем» [942] (NB! «современные люди» — и Рильке!). «О его юности нельзя написать роман (вероятно, „роман“ — мера величия для зятя), а если это сделать, придется его идеализировать» [943] (NB! Боже упаси, если за это возьмется такой, как Зибер!). «Рене Рильке не персонаж романа, а избалованный ребенок и сентиментальный юнец» [944] .
940
Предисловие К. Зибера заканчивается фразой: «Конечно, у меня всего один голос, но я надеюсь, что воспользовался им со всей справедливостью, которая есть „любовь со зрячими очами“» (Sieber. S. 8). Обыгрываются слова Ницше о «справедливости» из книги «Так говорил Зарастустра» (глава «Об укусе змеи»).
941
Sieber. S. 137. Здесь и далее Цветаева цитирует «Заключение» (Schlusswort) Зибера.
942
Там же.
943
Там же.
944
Там же.
…«Свои стихи, когда их никто не хотел, он раздаривал даже (!) народу» [945] — это уже низость, и, вымолвив это слово, я чувствую себя теперь совершенно спокойно…
Суровый приговор: богохульство, мягкий — низость. Мой заголовок (приговор) к этой книге: Le genie aux mains d’un gendre {243} : зятева писанина.
Ну а — Рут, перво-последнее рождественское дитя Рильке {244} [946] . Ведь книга посвящена ей. А посвящение все проясняет: Моей жене Рут Зибер-Рильке.
945
Там же (подчеркивание и вопросительный знак в оригинале отсутствуют). Речь идет о брошюрах под названием «Подорожник. Песни в дар народу от Рене Рильке», изданных в Праге в 1895–1896 гг. Рильке выпускал их за собственный счет и дарил больницам, ремесленным артелям и разного рода «народным» объединениям. Всего вышло 3 сборника. Наряду с «Подорожником» («Wegwarten») встречаются и другие переводы названия («Придорожные стражи» и др.).
946
Рут Рильке (первый и единственный ребенок Рильке) родилась незадолго до Рождества (12 декабря 1901 г.).
Не так, как сделал бы Эккерман [947] :
Его дочери. Рут Рильке.
Дочь Рильке? Нет. Жена зятя.
Да, милая госпожа, я охотно перевела бы эту книгу, если бы мне разрешили лишь одну эту мою строчку:
On n’est jamais aussi bien trahi que par les siens {245} [948] .
(A кроме того, я хотела бы припечатать эти слова на лоб Зиберу и К°, лиловыми чернилами — чернилами зиберовой писанины. Но нет, такие пишут прямо на пишущей машинке!)
947
Иоганн Петер Эккерман (1792–1854), секретарь Гёте, автор известной книги «Разговоры с Гёте в последние годы его жизни». Ср. в письме Цветаевой к Б.Л. Пастернаку от 22 мая 1926 г.: «Рильке — отшельник. Гёте в старости понадобился только Эккерман (воля последнего к второму Фаусту и записывающие уши). Р<ильке> перерос Э<ккермана>, ему — между богом и „вторым Фаустом“ не нужно посредника. Он старше Гёте и ближе к делу» (Души начинают видеть. С. 207) .
948
Известное французское изречение.
Милая госпожа, какой высоко и пламенно счастливой {246} я чувствовала бы себя, если бы могла это запечатлеть — написать, нет: прокричать обоим (они не заслуживают заглавного О)! Но до открытого письма дело, скорей всего, не дойдет (а, может, все же дойдет: я слишком одинока в моем возмущении!) — ведь эти двое решают всё (зиберовы руки прикасаются к его бумагам!) — а ведь еще два года назад мы с Рут вели речь о «La Russie de R.M. R<ilke>» (может, Вы еще помните мой замысел. Книга о России Рильке, «Россия и Рильке» — книга, уже ведь написанная, осуществленная. Самое подлинное, что когда-либо было написано о России — той, что свыше. Небесной России! {247} ). Рут была очень любезна и приветлива (я просила ее доверить мне большую работу и доставить большую радость — перевод писем Рильке на французский язык) [949] — «папочка» [950] , «доченька» (в ее письме куда больше говорилось о ее детях, чем о ее отце) — да, да, ладушки {248} — все мелко и пристойно — ничего о Р<ильке>, совсем округло и гладко, я утешилась тем, что многие люди (женщины — реже) вообще не умеют писать, что они пишут неверно [951] , я взбунтовалась против этого уродливого чуда: его дочь — и такая обычная, почти — пошлая {249} .
949
См. подробнее в сопроводительном тексте.
950
Рут и Карл Зибер называли Рильке — еще при его жизни и в своих письмах к нему — «папочка» («Vaterchen»). См., например, их совместное письмо к Рильке от 27 ноября 1921 г. (Rillke R.M. Briefe an die Mutter 1896 bis 1926. Hrsg, von Hella Sieber-Rilke. Bd. 2. Frankfurt am Main und Leipzig, 2009. S. 499–500).
951
Cp. начало «Письма к Амазонке»: «Я прочла Вашу книгу. Вы близки мне как все пишущие женщины. Не смущайтесь эти „все“: пишут не все — пишут лишь немногие женщины» (Цветаева М. Письмо к Амазонке (третья попытка чистовика) / Публ. и пер. К. Азадовского // Звезда. 1990. № 2. С. 183).
И затем — после всех этих «папочек» и «ладушек» — дружеская просьба: прислать нам все мои письма Р<ильке>, желательно оригиналы, а если нельзя, то копии, не для того чтобы их тотчас печатать, — лишь на хранение.
Поверьте мне, милая госпожа (только-чудо-доверие! Не чудо-отказ {250} ), если бы в Рут было что-то от Р<ильке>, — я это почувствовала бы и исполнила бы ее просьбу, прежде чем она ее вымолвила, но написавшей это сиротоприютское письмо {251} — мои письма Р<ильке>? — нет. Я промолчала. И она промолчала [952] .
952
На самом деле в январе 1932 г. Цветаева согласилась предоставить веймарскому Архиву письма Рильке («в достовернейших копиях»), но возражала против их преждевременной, с ее точки зрения, публикации. «В своей внутренней жизни, — мотивировала Цветаева свой отказ (письмо к Рут Зибер-Рильке от 24 января 1932 г.), — я не желаю связывать или стеснять себя такой случайностью (напастью), как смерть. Печатать? Зачем? Чтобы доставить радость другим? Тогда почему я не порадовала их (тех же самых!) вчера? Чтобы сохранить письма? По для этого их не нужно печатать, достаточно их не трогать (пусть себе спят и творят во сне).
Я не хочу, чтобы его смерть свершилась.
Так писала я четыре года назад, так чувствую и поныне, с тем, видно, останусь до конца моих дней. Пока вещь во мне, она — я, стоит только ее назвать — она принадлежит всем. <…>
Таковы, дорогая госпожа Рут, причины моего „нет“» (Небесная арка. С. 218–219; «Четыре года назад», то есть в очерке «Несколько писем Райнер-Мария Рильке»; однако слова, выделенные курсивом, в очерке отсутствуют).
Так ничего и не получилось у меня с Р<ильке> — с этой работой. Может, еще получится. Может, я все-таки соберусь с духом и, подавив мое отвращение, пошлю зиберовой компании письма (копии, разумеется). Из любви к Р<ильке> и его произведениям, из верности ему и им. (Но сделать это мне будет теперь тяжелее, чем раньше.)
Что Вы скажете на это? Что посоветуете?
О книге зятя вообще нет речи. Чтобы перевести, надо, по меньшей мере, перенести{252}.
Дорогая госпожа Нанни, это ответ на Ваше милое письмо, которое мне переслали, — я давно уже (к сожалению!) покинула Медон-Валь-Флёри [953] . (Его Медон [954] , теперь там как раз реставрируют дом Родена [955] .)
Напишите мне скоро еще, мне так хотелось бы знать, что я не одинока в моем возмущении.
Завтра я должна буду отказаться от перевода — моя покровительница огорчится — да и другую работу я опять-таки не получу быстро (достаточно трудно), но: ничего не поделаешь. Я не могу и не хочу такой работы — Боже упаси такое мочь и хотеть!
953
Медон-валь-Флёри — пригород Парижа (департамент «Сена и Уаза»), Цветаева вместе с семьей переехала в Медон из соседнего Бельвю в марте 1927 г. и провела в этом городе пять лет, перебравшись затем в Кламар.
954
Начиная с 1902 г. Рильке неоднократно бывал в Медоне, где жил Роден, а осенью 1905 г., согласившись на предложение скульптора взять на себя секретарские обязанности, поселился у него на участке (в отдельном доме). В начале мая 1906 г. Рильке расстался с Роденом (и Медоном), хотя впоследствии не раз навещал своего кумира; последний раз — в 1913 г.
955
Музей в доме Родена («вилла Брийан») был официально открыт в 1930 г.; реконструирован в 1997 г.
Обнимаю Вас от всей души. Фотографии Рильке [956] доставили мне огромную, глубокую и грустную радость.
Марина
Милая госпожа, прочтите, пожалуйста, эту книгу еще раз ради меня — я читала ее два раза подряд — может быть, я все-таки грежу и вычитываю не то, что в ней сказано.
Напишите мне Ваше первое впечатление [957] .
Знаете ли Вы обоих лично? Как они выглядят, зять и его супруга? Как они относились к Р<ильке>. Выносил ли Р<ильке> — Зибера? Возможно, это какая-то личная месть? [958] Месть дурного большинства, ибо есть и хорошее: народ, то есть нечто большее, чем большинство, неисчислимое! — то, что соприкасается с таким, как Рильке, и никогда не доверяет такому, как Зибер.
956
Н. Вундерли-Фолькарт прислала Цветаевой несколько фотографий, сделанных в Рароне (Швейцария), где похоронен Рильке. Известны три из них — с изображением могилы Рильке, кладбищенской церкви, у которой он похоронен, и долины Роны. Возвращаясь в Россию, Цветаева взяла эти три фотографии с собой и хранила их вместе с теми, которые в свое время получила от Рильке.
Сохранился также конверт, в которой Н. Вундерли-Фолькарт отправила Цветаевой фотографии из Майлена (Швейцария) в Медон и который затем был перенаправлен в Кламар по адресу: ул. Кондорсе, 101. На конверте рукой Цветаевой написано и подчеркнуто: «Могила Рильке» (см.: Марина Цветаева. Поэт и время: Выставка к 100-100-летиюсо дня рождения. 1892–1992. М., 1992. С. 143 144).
957
Ответ Н. Вундерли-Фолькарт на это письмо Цветаевой не известен.
958
Это предположение Цветаевой не соответствует действительности. Рильке приветствовал брак своей дочери с «референдарием», относился к зятю скорее дружелюбно и обменивался с ним письмами (лично они никогда не виделись). Однако Рильке явно коробила фамильярность Зибера и его «стилистика» (обращение на «ты», слово «папочка» и т. п.). В письме к Н. Вундерли-Фолькарт от 7 декабря 1921 г. Рильке пытается — весьма осторожно — передать свое впечатление от полученного им письма Зибера (см. выше коммент. 34), который, по словам поэта, выражается каким-то особым языком («на диалекте чувства») и слишком откровенно («без выжидательности и постепенности») навязывает ему свое «сыновство». «В этом чего-то недостает — чего именно? Может быть, всего лишь оттенка (а оттенок для нас — это всё!)» (Rillke R.M. Briefe an Nanny Wunderly-Volkart. Bd. 1. Im Auftrag der Schweizerischen Landesbibliothek und unter Mitarbeit von Niklaus Bigler besorgt durch Ratus Luck. Frankfurt am Main, 1977. S. 596).
Итак, настоятельно прошу Вас: прочитайте это еще раз насквозь.
Эта книга написана против Рильке и против народа (легенды). От чьего имени и для кого?
А, может, этот зять — военный? И пишет от имени казармы: государства?
И наконец: не пруссак ли он?
(Райнер Мария Р<ильке>, пропущенный через Зиберово сито{253}.)
И вот что пришло мне в голову: эта книга написана во имя порядка — то есть, возможно, и против семьи, которая тоже Я (беспорядок).