Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Если бы Вы пришли, была бы рада, у меня такое странное воспоминание о нашей встрече [906] .
Аля сказала: «Тело как кисея, любовь — как стена», и еще: «Снегурочка в последнюю минуту таянья» [907] .
А я что скажу?
Давайте во вторник, в Ваш час, — в 8 ч<асов>. Буду ждать. — Целую.
МЦ.
Москва, 10-го р<усского> декабря 1921, пятница.
906
Об этой встрече Цветаева оставила запись в тетради (см.: НСТ. С. 67–68; Письма 1905–1923. С. 431-432).
907
Обе эти фразы дочери о Нолле-Коган Цветаева также записала в тетради (см.: НСТ. С. 66).
Письмо хранится в РГАЛИ (ф. 237, оп. 2, ед. хр. 267, л. 1). Печ. по рукописи публикации: Лубянникова Е.И. К истории отношений М.И. Цветаевой и Н.А. Нолле-Коган: Новые материалы (в печати). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.
Это — единственное из реально сохранившихся писем Цветаевой к данному адресату. Опубликованный по сводным тетрадям и условно датированный «декабрем 1921 года» текст наброска более раннего письма Цветаевой к Нолле-Коган (см.: Письма 1905–1923. С. 430–131), таким образом, может быть датирован более строго: до 10 декабря 1921 ст. ст.
Об отношениях Цветаевой и Н.А. Нолле-Коган см.: Письма 1905–1923. С. 430–434; Лубянникова Е.И. Из неизданной переписки сестер Цветаевых [Письма А.И. Цветаевой к М.И. Цветаевой 1925 и 1937 гг.] // 1910 — год вступления Марины Цветаевой в литературу: XVI Международная научно-тематическая конференция (8-10 октября 2010 г.): Сб. докладов. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2012. С. 349–377.
1924
1-24. М.Л. Заблоцкому
Милый Михаил Лазаревич,
Мне нездоровится, не могу сама придти. Не откажитесь выдать деньги моему мужу, Сергею Яковлевичу Эфрону, и удовлетворитесь пока прилагаемой распиской, которую я на днях заменю настоящей [908] .
С приветом.
М. Цветаева
16-го февр<аля> 1924 г.
Печ. впервые. Письмо хранится в фонде Комитета по улучшению быта русских писателей и журналистов, проживающих в Чехословакии (РГАЛИ, ф. 1568, оп. 1, ед. хр. 265, л. 1).
908
М.Л. Заблоцкий занимался в Комитете вопросами материальной помощи русским писателям. Доверенность и расписка Цветаевой написаны на одном листе (РГАЛИ, ф. 1568, оп. 1, ед. хр. 265, л. 2):
Доверенность
Доверяю своему мужу Сергею Яковлевичу Эфрону получить причитающуюся мне ссуду.
Марина Ивановна Цветаева
Причитающуюся мне ссуду в размере девятисот (900) ч<ешских> крон получила.
М. Цветаева-Эфрон
Прага, 16-го февраля 1924 г.
<Приписка рукой С.Я. Эфрона>: По сему от М<ихаила> Л<азаревича> Заблоцкого для передачи М<арине> И<вановне> Цветаевой девятисот ч<ешских> к<рон> получил.
16 февраля <19>24 г.
СЭфрон
2-24. М.Л. Заблоцкому
Вшеноры, 19-го декабря 1924 г.
Многоуважаемый Михаил Лазаревич,
Говорила о деле О<льги> Е<лисеевны> Кобасиной-Черновой с Евгением Александровичем Ляцким [909] . Прилагаю его ответ, из которого ясно, что министерство осведомлено о местопребывании Черновой и тем не менее ссуду ей выдает [910] .
Сообщите, как мне (или моему мужу) получить у Вас причитающуюся Ольге Елисеевне сумму. Возможно, что Вам удобнее переслать ее Черновой непосредственно [911] .
909
Колбасина-Чернова О.Е. (1880 (1885, 1886)-1964), литератор, мемуарист. В 1923–1924 гг. в Чехии была соседкой Цветаевой по дому. В письме речь идет о причитающейся ей ссуде, выделением которой занимался Комитет. (См. письма к ней в кн.: Письма 1924–1927.) Ляцкий Е.А. (1868–1942), литературовед, профессор. Был одним из основателей Комитета в 1922 г. Ходатайствовал о помощи для О.Е. Колбасиной-Черновой перед М.Л. Заблоцким. 18 декабря Цветаева писала ему: «Огромное спасибо за Ольгу Елисеевну. Сегодня Ваше письмо Заблоцкому будет доставлено, посмотрим, заартачится или нет. Если деньги все-таки удастся получить, непременно сообщу Черновой, чьему участию она обязана этой удаче» (Письма 1924–1927. С. 101).
910
Комитет по улучшению быта русских писателей и журналистов субсидировался Министерством иностранных дел Чехословакии. Ссуды и пособия, за некоторыми исключениями, выдавались только писателям, которые жили в Чехословакии или имели серьезные заслуги перед страной. О.Е. Колбасина-Чернова, недавно переехавшая в Париж, какое-то время оставалась в списке Министерства.
911
В итоге ссуда была получена. Цветаева 26 декабря оповестила О.Е. Колбасину-Чернову об этом: «Завтра С<ережа> высылает Вам иждивение — 900 кр<он> — наконец полученные у Заблоцкого.
Тотчас же напишите благодарственное письмо Ляцкому…» (Письма 1924–1927. С. 101).
Ее адрес:
Paris Rue Delambre, 15
Hotel des Ecoles
Madame Olga Cernova
(на чешской орфографии настаиваю, ибо паспорт чешский<).>
Буду Вам благодарна, если не задержите ответа.
С уважением
М. Цветаева-Эфрон
Мой адр<ес>:
P.S. Vsenory, c<islo> 23 (p.p. Dobrichovice)
Печ. впервые. Письмо хранится в фонде Комитета по улучшению быта русских писателей и журналистов, проживающих в Чехословакии (РГАЛИ, ф. 1568, оп. 1, ед. хр. 265, л. 3-3об).
1927
Неизвестному (1) [912]
<Февраль 1927 г.> [913]
На будущее
Как только я увидела Вас, увидела этот резко очерченный профиль, я сразу поняла: он, нет, это — мое.
«Мое» — не физически, мое душевно.
Я беру Вас в свою мечту о жизни, не в свою жизнь. Не в свою жизнь беру я Вас — у меня, думаю, ее и нет, а если бы и была — не моя! — я Вас все равно беру не в свою жизнь, а в свою мечту о жизни.
912
Видимо, это о нем, своем новом знакомом, писала в марте 1927 г. Цветаева Борису Пастернаку: «…Я сейчас в огромной волне Германии и Смерти, вся на Тем Свету — от Гёте до Рильке. И еще Бог послал мне живот ангела, 20-летнего немца с того света (на здешнем — с Рейна), с которым — мысленно и письменно, когда и устно — беседую неустанно. Учти далекость от меня <19>05 г. — всякого года — кроме 1875 г. и 1926 г. …» (Письма 1924–1927. С. 549). Цветаева в эти дни заканчивала очерк «Твоя смерть» («о двух смертях, пред- и по-шествующей смерти Рильке». Там же. С. 549). 1905 г. — возможно, речь идет о возрасте молодого немца. 1875 и 1926 — даты жизни Рильке.
913
Датируется по содержанию и с учетом письма к Б.Л. Пастернаку (см. выше). Кроме того, 19 февраля на субботу приходится в 1927 г.
Знаете ли, друг, что есть немецкий потусторонний мир, придуманный по-немецки? То есть мой.
Когда я вырасту, то есть когда умру… Так я представляю себе смерть. Вот что для меня смерть.
Дорогое дитя, чем ты занимаешься в Париже (в жизни, потому что Париж и есть жизнь).
Одно я знаю точно: если бы ты знал дорогу к Р<ильке>, ты меня прямо сегодня, и через год также, Н., отвел бы к нему — до ворот или (даже) до самого порога.
Одно знай и ты, друг, что ты никогда не будешь по-настоящему страдать из-за меня.
Думаю ли я о тебе? (14 февраля). Да, думаю — ровно столько, сколько ты обо мне.
Да! Еще одно! Мы с тобой два заговорщика, мы по малейшим приметам — без примет! — узнали друг друга. Заговор того мира против этого, протест против настоящего.
Дорогое дитя, если бы завтра мне умирать, я позвала бы тебя, еще позавчера мною невиденного, неслучившегося.
16 февраля
На другого человека нужно не только <нрзб.>, но и мужество. А оно у тебя есть, потому что ты чувствуешь, что легко быть не может — по крайней мере, впечатление такое [914] .
Удивительно, что латинские буквы у тебя выглядят готически — заостренные, угловатые, зубчатые <вариант: что ты пишешь латинским шрифтом, а выглядит он как готический.>
Удивительно: нет. Очень по-германски.
914
Новое знакомство, по всей видимости, было недолгим. «Мой немец, кажется, меня не вынесет. После 1-ой встречи он два дня болел. Ты понимаешь ЧТО на него рухнуло?!» писала Цветаева Пастернаку (Там же. С. 551).
Дитя, что я привношу в твою жизнь — я знаю. Что ты в мою — знаешь ты, но не знаю я. Потому что очень легко привнести в мою огромную тяжесть.
Хватит ли тебе мужества на меня? Это большой вопрос.
19 февраля, суббота
Если бы я не назвала пятницу, ты сегодня был бы у меня — это было бы сегодня. Если бы я не выбрала (не предпочла) вчерашний день сегодняшнему, то сегодня (глядя из вчерашнего) было бы уже завтра, а сегодня — сейчас (10 часов вечера).