Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
— А в любви? —
Здесь я ничего не знаю<.> Мой женский такт подсказывает мне, что само слово «Любовь» его — как-то — шокирует. Он, вообще, боится слов — как вообще — всего явного. Призраки не любят, чтобы их воплощали. Они оставляют эту роскошь за собой.
Люби меня, как тебе угодно, но проявляй это, как удобно мне. А мне удобно так, чтобы я догадывался, но не знал. А пока слово не сказано —
— Волевое начало? —
Никакого. Вся прелесть и вся опасность его в глубочайшей невинности. Вы можете умереть, он не справится о Вас в течение месяца узнает об этом месяц спустя. — «Ах, как жалко! Если бы я знал, но я был так занят…. Я не знал, что так сразу умирают»…
Зная мировое, он, конечно, не знает бытового, а смерть такого-то числа в таком-то часу — конечно, быт. И чума быт.
— Дым и дом. —
Но есть у него, взамен всего, чего нет, одно: воображение. Это его сердце и душа, и ум, и дарование. Корень ясен: восприимчивость. Чуя то, что в нем видите Вы, он становится таким.
Так: дэнди, демон, баловень, архангел с трубой — он всё, что Вам угодно <зачеркнуто: и в такой мере, что Вы сами уже подвластны собственному вымыслу.> <сверху: только в тысячу раз пуще, чем хотели Вы.> Так Луна, оживив Эндимиона<,> [901] быть может и не раз в этом раскаивалась.
901
Так Луна, оживив Эндимиона… — Эндимион (греч. миф.) — юноша, знаменитый своей красотой. Взятый Зевсом на небо, Эндимион пытался овладеть Герой, за что Зевс обрек его на вечный сон в Латмийской пещере. По другой версии, влюбленная в Эндимиона Селена, богиня луны, уговорила Зевса усыпить юношу, сохранив ему вечную молодость. Она, прогуливаясь по ночному небу, нередко заглядывала в пещеру и будила своего возлюбленного поцелуями. Впоследствии она родила ему пятьдесят дочерей.
Игрушка, к<отор>ая мстит за себя. Objet de luxe et d’art {239} , — и горе Вам, если это obj<et> de luxe et d’art станет Ваш<им> хлеб<ом> насущ<ным>.
— Невинность, невинность, невинность! —
Невинность в тщеславии, невинность в себялюбии, невинность в беспамятности, невинность в беспомощности — с таким трудом сам надевает шубу и зимой 1919 г<ода> — в Москве — спрашивает, почему в комнате так холодно —
Есть, однако, у этого невиннейшего и неуязвимейшего из преступников одно уязвимое место: безумная — только никогда не сойдет с ума! — любовь к сестре [902] . В этом раз навсегда исчерпалась вся его человечность. Я не обольщаюсь.
902
Сестра. — Завадская Вера Александровна (в первом браке Аренская, во втором Смышляева; 1895–1930) — соученица Цветаевой по одной из московских гимназий; в эмиграции нашла Цветаеву и возобновила знакомство; ей посвящено стихотворение Цветаевой «Хвала времени» (1923).
Итог — ничтожество, как человек, и совершенство — как существо. Человекоподобный бог, не богоподобный человек.
Есть в нем — но это уже не apercu, а бред: и что-то из мифов Овидия (Аполлон ли? Любимец ли Аполлона), и что-то от Возрождения <сверху: — мог бы быть люб<имым> учен<иком> Леонардо —>, и что-то от Дориана, и что-то от Лорда Генри [903] (и соблазнитель и соблазненный!) и что-то от последних часов до-революционной Франции — и что-то — и что-то….
903
…и что-то из мифов Овидия (Аполлон ли? Любимец ли Аполлона), и что-то от Возрождения <сверху: — мог бы быть люб<имым> учен<иком> Леонардо —>, и что-то от Дориана, и что-то от Лорда Генри (и соблазнитель и соблазненный!). — В этом высказывании Цветаевой подчеркнуты разные стороны дарования Ю.А. Завадского и его человеческой натуры.
Аполлон (греч. миф.) — бог, обладал совершенными формами человеческой красоты. Овидий Публий Назон (43 до н. э. — 17 или 18 н. э.) — древнеримский поэт, известный как автор «Метаморфоз» (где совершаются чудесные превращения), «Науки любви», любовных элегий. Ю.А. Завадский был очень красив и избалован вниманием женщин.
Леонардо да Винчи (1452–1519) — итальянский художник, ученый, писатель музыкант эпохи Возрождения. Ю.А. Завадский прекрасно рисовал и первоначально был принят в Вахтанговскую студию как оформитель (художник) спектаклей.
Дориан Грей — герой романа Оскара Уайльда (1854–1900) «Портрет Дориана Грея» (1891) — прекрасный юноша. Под влиянием своего «учителя» Лорда Генри Уинстона, скучающего скептика, воспитывающего своего подопечного в духе свободы от всяких моральных обязательств, он совершает ряд преступлений, в том числе убийство художника, создавшего его мистический портрет, на котором отображались все неблаговидные дела Дориана, между тем как сам он оставался молодым. Удар ножа, с помощью которого он пытается прервать свою придуманную жизнь на портрете, обрывает и его собственную жизнь. Цветаева здесь даст отсылку к герою Уайльда, тоже красавцу, но эгоистичному, занятому лишь собственной персоной: «Весь он был — эманация собственной красоты, — писала она о Завадском. — Но так как очаг (красота) естественно — сильнее, то все в нем казалось и оказывалось недостаточным, а иногда и весь он — ее недостойным. Все-таки трагедия, когда лицо — лучшее в тебе и красота — главное в тебе…» («Повесть о Сонечке». СС-5. С. 336). И далее: «…Никого-то он не любит, отродясь не любил, кроме сестры Верочки да меня (няньки). (Я, мысленно: „И себя в зеркале“») (Там же. С. 339).
<Зачеркнуто: И так как я так же — в итоге — неуязвима, как он, (только больше страдаю, ибо наполовину — человек — я… не счастлива — не то слово —)
В лице его и меня столкнулись две роскоши>
<Зачеркнуто: И я, суровая с детьми, твердая и горючая, как кремень>
— Из всех соблазнов его для меня — ясно выделяются три — я бы выделила три главных: соблазн слабости, соблазн равнодушия <сверху: бесстрастия> — и соблазн Чужого.
31-го янв<аря> 1919 г<ода>
МЦ.
Впервые — Вестник Российского государственного научного фонда (РГНФ). Бюллетень. М., 2016. № 1(82). С. 118–122 (публ. Е.И. Лубянниковой и Ю.И. Бродовской). Печ. по тексту первой публикации.
1920
Е.Л. Ланну
28-го русск<ого> ноября 1920 г.
После вечера у Гольдов [904] .
То, что я чувствую сейчас — Жизнь, т. е. — живая боль.
И то, что я чувствовала два часа назад, на Арбате, когда Вы — так неожиданно для меня, что я сразу не поняла! — сказали: — «А знаете, куда мы поедем после Москвы?»
И описание Гренобля — нежный воздух Дофинэ — недалеко от Ниццы — библиотека — монастырь — давно мечтал.
Дружочек, это было невеликодушно! — Лежачего — а кто так кротко лежит, как я?! — не бьют.
904
Речь идет о семье Гольдов, живших с середины 1900-х гг. в Большом Афанасьевском пер., д. 41 (в советские годы — кв. 11). Глава семейства Василий Яковлевич Гольд (1866–1931) — врач-педиатр (окончил медицинский курс в 1891 г. со званием лекаря); начинал как фабричный врач, затем работал в бесплатной лечебнице при комитете «Христианская помощь» Общества Красного Креста на Собачьей площадке (Борисоглебский пер., д. 1), после революции — в детской Кремлевской амбулатории.
В.Я. Гольд в течение многих лет был лечащим врачом семьи М.О. Гершензона; дочь последнего писала в своих воспоминаниях: «Лечил нас всегда доктор Василий Яковлевич Гольд. Я помню каждую морщинку на его веселом, розовом лице, запах его духов, смешанный с запахом, который он приносил с собой с улицы. Это был тогда уже пожилой человек с бобриком седых волос и веселыми черными глазами. Он был подтянутый, элегантный и добрый, весь упругий, как на пружинках. Своим приходом он вносил веселье <…>. Я помню Гольда в течение всех лет своего детства: в благополучные годы и в Гражданскую войну похудевшим и утратившим элегантность. Он был очень живым и общительным человеком и после осмотра своих маленьких пациентов неизменно затевал с папой разговоры на какие-нибудь умные темы, иногда подолгу оставаясь в столовой» (Гершензон-Чегодаева Н.М. Первые шаги жизненного пути: (воспоминания дочери Михаила Гершензона). М.: Захаров, 2000. С. 59). Сохранились две дружеские дарственные надписи Гершензона на его книгах, подаренных Гольду.
Близкие отношения связывали В.Я. Гольда с В.И. Ивановым, семья которого в 1918–1920 гг. жила в том же Б. Афанасьевском пер. (д. 3, кв. 4). См. подробный комментарий о Гольдах в публикации: Корецкая И.В. Из дарственных надписей В.И. Иванова // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М.: Наследие, 1996. С. 148–150 (однако автор ошибается, утверждая, что Ивановы и Гольды были в то время соседями по квартире); приведем небольшой фрагмент: «У Гольдов нередко собирались люди литературно-артистической Москвы. Душой этих встреч была хозяйка дома, жена Василия Яковлевича, Людмила Васильевна Гольд (1877–1926); с юности поклоняясь искусству, она стремилась жить в его мире. Училась скульптуре в 1909–1914 гг. в Париже, в мастерских академии Гранд Шомьер у Бурделя, в Москве дружески общалась с С. Коненковым (сохранившим ее облик в мраморе), занималась у Н. Андреева (написавшего ее портрет). В дневнике Л.В. Гольд отразились впечатления от поездок во Францию и Италию, многие факты московской общественной и литературно-художественной жизни. <…> Во многих записях речь идет о Вяч. Иванове; горячая поклонница творчества Вячеслава Иванова, Людмила Васильевна посещала его лекции, была среди устроителей вечера в его честь 31 мая 1920 г. и в числе тех, кто обратился тогда к Вячеславу Ивановичу со своими стихами. <…> Свои книги Иванов дарил не только чете Гольд, но и их сыну-старшекласснику, отличавшемуся серьезными духовными запросами. Глава семьи старался поддержать поэта и его семью» (С. 148–149). В.Я. Гольд, в частности, способствовал помещению Иванова и Гершензона в «Здравницу работников науки и литературы» в 3-м Неопалимовском переулке, где и возникла знаменитая переписка: Гершензон М.О., Иванов В.И. Переписка из двух углов. Пб.: Алконост, 1922: М.; Берлин: Огоньки, 1922. Сын Гольдов Борис Васильевич (1904–1974) впоследствии стал доктором технических наук.
— Понимали ли Вы, что делали — или нет?
Если нет, так расскажу: рядом с Вами идет живой человек, уничтоженный в Вас, — женщина — (второе место, но участвует) — и Вы, в спокойном повествовательном тоне вводите ее в свою будущую жизнь — о, какую стойкую и крепкую! — где ей нет места, — где и тень ее не проляжет.
А если нарочно (убеждена, что нечаянно!) — это дурной поступок, ибо я безропотна.
Вы — для меня растравление каждого часа, у меня минуты спокойной нет. Вот сегодня радовалась валенкам, но — глупо! — раз Вы им не радуетесь.
— Хороша укротительница? —
Мне кажется, я могла бы жить — месяцы! Только бы знать, что Вы в Москве, ходите по тем же улицам, — счастливы! — Я так сильно в Вас, что как-то могла бы — без Вас, — только знать бы, что Вы изредка обо мне думаете и что однажды, подумав сильней, придете.
Но довольно об этом! (Как страшно, что эти строки, пронизанные ужасом разлуки, Вы будете читать уже по совершении ее, — как страшно для меня!)
— Халат устроен, старуха уломана. — Молодец я?! — Но я так просила, у меня был такой убедительный голос, что и каменная баба не отказала бы!
Так — клянусь Богом — умирающий просит воды.
Ваш халат будет шиться в подвале — аристократическими руками — вата с моей шубы — подкладка из моего платья — сам он — халат — из Туркестана, украден в прошлом году моими руками в одном доме, где со мною плохо обращались.
— Родословная! —
Впервые — НЗК-2. С. 226–227 (не полностью, с разночтениями); см. также: Письма 1905–1923. С. 319–320. Печ. полностью впервые по беловому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 1, ед. хр. 27, л. 1–2). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.
Письмо не дописано и не отправлено.
1921
Н.А. Нолле-Коган
<10/23 декабря 1921 г., Москва>
Дорогая Надежда Александровна!
Аля больна (бронхит) — потому не прихожу.
— Соскучилась.
Выхожу только по крайним необходимостям (дрова, издатели [905] ), ибо всё остальное время топлю печку, — до 5 ч<асов> утра.
905
Месяцем ранее, в письме от 7/20 ноября 1921 г., Цветаева сообщала Волошину: «У меня выходят две книжки: „Версты“ (стихи) и „Феникс“ (конец Казановы. Драматическая сцена)» (Письма 1905–1923. С. 428).
Последняя из упомянутых книг вышла в середине февраля 1922 г. под заголовком «Конец Казановы: Драматический этюд» в издательстве «Созвездие». В ГАРФ, в фонде Госиздата, сохранилось ходатайство трудового кооперативного издательства «Созвездие» в Госиздат от 8 ноября 1921 г.: «…Издательство просит выдать разрешение на печатание в 3000 экземпляров прилагаемой при сем рукописи Марины Цветаевой — одноактного драматического этюда „Феникс“ в 52 страницы» (ГАРФ. Ф. 395, оп. 1, ед. хр. 172, л. 137; цит. по: Кресина М.Л., Динерштейн Е.А. Издание художественной литературы в РСФСР в 1919–1924 гг.: (Путеводитель по фонду Госиздата). М.: РОССПЭН, 2009. С. 220–221). Разрешение Политотдела Госиздата на выпуск пьесы «Феникс» было дано 24 ноября 1921 г. (ГАРФ. Ф. 395, оп. 1, ед. хр. 936).
Книга «Версты. Вып. I» (со стихами 1916 г.) вышла в Госиздате уже после отъезда Цветаевой за рубеж, в конце 1922 г. До Госиздата, куда книга была устроена П.С. Коганом, Цветаева отдавала рукопись «Верст» на просмотр в кооперативное издательство «Никитинские субботники».