Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Дополнение
1910
А.С. Калин
<17 января 1910 г. >
Ане Калин.
(Эльфочке Аните)
Запела рояль неразгаданно-нежно Под гибкими ручками маленькой Ани. За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно. Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки<.> — К<а>к будто старинный pastel{236} перед вами — От дум, что вовеки не скажешь словами<,> Печально дрожали капризные губки. И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали<,> И кто-то светло улыбался с портрета. Внушали напевы: «Нет радости — в страсти. Усталое сердце, усни ты, усни ты…» И в сумерках зимних нам верилось власти Единственной, странной царевны-Аниты. _____МЦ.
Москва, 17-го Января 1910 г.
<На обороте:>
Здесь.
Дмитровка
д<ом> Костикова
Гимназия Потоцкой
Ученице V кл<асса>
А. Калин
Печ. по рукописи публикации: Лубянникова Е.И. «Дай Бог ей счастья, моей Аните»: Об одном автографе М. Цветаевой 1910 года (в печати).
Оригинал представляет собой закрытое письмо; хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 2, ед. хр. 18, л. 1–1 об.), куда поступил в 1976 г. от С.Н. Андрониковой-Гальперн. Факсимиле автографа стихотворения см. Поликовская Л. «От страниц вечернего альбома…» // Детская литература. 1986. № 4. С. 31
Это письмо-стихотворение было отправлено А. Калин вскоре после написания Цветаевой прощального письма к сестре Асе, датированного 4 января 1910 г. (см.: Письма 1924–1927. С. 702–709), где неоднократно упоминалась и «Эльфочка»-«Анита» и давалось распоряжение, что именно оставить ей на память после ее (Цветаевой) ухода. Возможно, этим поэтическим посланием к А. Калин Цветаева прощалась с еще одним любимым человеком.
Текст стихотворения с небольшими разночтениями опубликован в первой книге стихов Цветаевой «Вечерний альбом» (М., 1910. С. 28), в разделе «Детство», под заголовком «Эльфочка в зале», с посвящением «Ане Калин», с вариантами в 10 и 18 строках («pastel» — «портрет», «усни ты» — «усни же»); стихотворение в книге не датировано. Ей также посвящен акростих Цветаевой «Акварель» (см.: Вечерний альбом. С. 45).
1917
В.Я. Эфрон
22 ноября <19>17 г. [895]
Милая Вера! Я отправила Вам два письма: одно с поездом (18-го), другое заказным (19-го) [896] .
К в<артира> в Ф<еодосии> снята [897] , молоко там достать можно, но все страшно дорого, — кроме квартиры. А главное — я совсем не знаю, мыслимо ли сейчас выезжать с детьми из Москвы. Приехала бы сама, да боюсь разъехаться. Как только получу Ваш ответ, начну — или устраивать кв<артиру>, или выеду в М<оскву>. Боюсь, что до тех пор поезда встанут, вообще — всего боюсь. С<ережи>на судьба очень неопределенна [898] . Живу — так — с минуты на минуту. Перед отъездом (если он состоится) непременно поговорите с Никодимом [899] о моих денежных делах, — как лучше сдать кв<артиру> и т<ак> д<алее>. И попросите его от меня получать деньги с квартирантов. А то я здесь погибну. Значит, решайте сама: ехать или нет. Если ехать немыслимо — вопрос, вообще, отпадает. Только отвечайте скорей, непременно телеграммой.
895
Приписка к письму С.Я. Эфрона, адресованному своим сестрам, В.Я. и Е.Я. Эфрон. Письмо написано в Коктебеле, куда Цветаева и С.Я. Эфрон приехали 10 ноября.
896
Точнее, письма Вере Эфрон Цветаева отправила 16 ноября, затем 17 ноября («вчера я отправила Вам письмо с отходящим поездом». НИСП. С. 264).
897
Цветаева ждала приезда В.Я. Эфрон и няни Цветаевой с ее детьми (Аля и Ирина). Однако планы Цветаевой изменились, и она сама уехала за детьми в эти же дни в Москву.
898
После участия в октябрьских событиях в составе пехотного полка С.Я. Эфрон не мог сразу возвратиться в Москву. Он оставался в Коктебеле. «Я думаю, Вам уже скоро можно будет возвращаться в Москву, переждите еще немного времени, это вернее», — писала ему Цветаева в декабре 1917 г. (НИСП. С. 267).
899
Плуцер-Сарна Никодим Акимович (1881–1945) — близкий друг Цветаевой, поддерживал ее в трудных житейских обстоятельствах. По просьбе Цветаевой помогал сдавать ее квартиру в Борисоглебском переулке.
Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в частном собрании.
22 ноября <19>17 г.
Дорогие, почему от Вас нет ни одного письмеца. Ради Христа, пишите чаще — в наше время молчание истолковывается самым мрачным образом. Марина рвется к вам и я ее понимаю, но очень боится разъехаться с детьми. — Питаемся слухами и газетами, к<отор>ые приходят на третий день, а иногда и совсем не приходят.
— Устроились, как и собирались у Пра. Жить здесь тяжело — все приходится делать самим и почти с пустыми руками.
О нашем будущем не знаем ровно ничего и пока ни на что не можем решиться.
Дело затягивается и это витание в воздухе начинает надоедать. <…>
Сняли на всякий случай квартиру в Феодосии, ибо здесь с детьми жить невозможно. Но и в Феодосии тяжело — главное — почти нет молока. Остальное достать можно правда — за цену в два, в три раза более дорогую, чем в Москве.
Высланы ли по почте мои вещи? Если нет — вышлите немедля. Вложите туда три простыни.
Это пока все. Остальное напишет Марина. Целую всех. С.
1919
Неизвестной
Письмо [900] .
Вы хотите, чтобы я дала Вам короткое apercu {237} моей последней любви? Говорю «любви» потому что не знаю, не даю себе труда знать другого определения. (— Может быть: «всё что угодно — только не любовь»? Но — всё, что угодно! —)
900
Письмо о Ю.А. Завадском адресовано, по представлению публикаторов, женщине из близкого окружения Цветаевой. Имя ее установить не удалось. Текст письма Цветаевой отчасти известен читателю. В заметно измененном и сокращенном виде он вошел в дневниковую прозу «О любви» (опубликована в 1925 г. в газете «Дни», 25 декабря) как «Письмо о Лозэне» (СС-5. С. 486–487). Интересное сравнение текста письма с авторской редакцией 1925 г., проведенное публикаторами, см.: Вестник РГНФ. С. 118–122. Завадский Юрий Александрович (1894–1977), артист, режиссер. Ему посвящен цикл стихотворений «Комедьянт» (СС-1). В «Повести о Сонечке» выведен под именем Юра 3. (СС-5) и др.
Итак: во-первых он божественно-красив и одарен божественным голосом. Обе сии божественности — на любителя. Но таких любителей — много: все мужчины, не любящие женщин и все женщины, не любящие мужчин. — Vous voyez ca d’ici?{238} — Херувим — серафим — князь тьмы, смотря по остроте зрения глаз, на него смотрящих. Я, жадная и щедрая, какой Вы меня знаете, имею в нем все эти три степени ангельского лика.
— Значит не человек? —
Да, дорогая, прежде всего — не человек.
Значит — бессердечен?
Нет, дорогая, ровно настолько сердца, чтобы дать другому возможность не задохнуться рядом с — <лакуна> — Подобие сердца. —
Вообще, подобие, подобие всего: нежности, доброты, внимания, <sic!>
— Страсти? —
— Нет, здесь и ее подобия нет.
— Прекрасное подобие всего, что прекрасно. — Вы удовлетворены? И ровно настолько <зачеркнуто: сердца> <сверху: души>, чтобы плакать — чуть влажные глаза! — от музыки.
Он восприимчив, как душевно, так и физически<,> это его главная и несомненная сущность. От озноба — до восторга — один шаг. Его легко бросает в озноб<.> Другого такого собеседника и партнера на свете нет. Он знает то, чего Вы не сказали и м<ожет> б<ыть> и не сказали бы, если бы он уже не знал.
Абсолютно не-действенный, он, не желая, заставляет Вас быть таким, каким ему удобно. (Угодно — здесь неуместно, ему ничего не угодно)
Добр? — Нет.
Нежен? — Да.
Ибо доброта — чувство первичное, а он живет исключительно вторичным, отраженным. Так вместо доброты — внимание, злобы — пожатие плечами, любви — нежность, жалости — участие и т<ак> д<алее>.
Но во всем вторичном — он очень силен, перл, <зачеркнуто: вирт<уоз> первый смычок. — Подобие — во всем, ни в чем — подделка.
NB! Ученик <лакуна> — Начало скрипичное и лунное. —
О том, что в дружбе он — тот, кого любят — излишне говорить.