Чтение онлайн

Нет, теперь-то я напишу обязательно. Длиннющее письмо накатаю!

Мамино письмо читал спокойно. Дома, как всегда, все в порядке. И бесконечные вопросы: как ты? Здоров? Как служба? Ну и много пожеланий к дню рождения. И ни слова об Оле. Это меня насторожило. Значит, маме известно - Оля напишет сама. Может быть, они даже писали, сидя рядом? Конечно же, это мама попросила ее поздравить меня. Оля не знает, когда у меня день рождения! Вот я не знаю ведь, когда ее именины. И она не знала. Ах, мама, мама! Это все твои старания облегчить мне службу! И если это так - Олино письмо теряет смысл, который я ему придавал, и нет в нем вообще никакого подтекста. Ну ладно, спасибо и за то, что ты дала мне предлог откликнуться. Теперь постараюсь сам во всем разобраться.

Буду и я краток, Оля. Сколько ты мне, столько и я тебе. Ты непонятно - с намеком или без, и я напишу так же. Но все же я чуть-чуть приоткроюсь, чтобы ты поняла меня. И ждала…

«Здравствуй, Оля!

Получил твое письмо, спасибо за поздравление. Завидую тем, кто ходит с тобой в киношку, ну и в институте учится, конечно.

У меня здесь дела более строгие: стрельбы, учения, караулы. Хожу в кино и я. Но рядом сидят, заполняя весь зал, только солдаты и офицеры. А ты далеко.

Если дождешься меня, будем опять смотреть фильмы вместе.

С приветом! Виктор».

Стоял дневальным по роте. Подходит лейтенант Жигалов:

– Дайте, пожалуйста, ключ от комнаты хранения оружия.

Ключ был у меня в кармане и попал туда по случайному стечению обстоятельств. Дежурного по роте Волынца вызвали в штаб батальона, и он передал ключ мне: вдруг кому-то понадобится оружие или снаряжение.

Я подумал: дать или нет? Может быть, Жигалов проверяет меня? По уставу дневальный подчинен дежурному по роте, а тот - дежурному по полку. Значит, я не имею права давать ключ никому другому. Но просит мой командир. К тому же я обязан выдавать оружие под расписку, сколько ему потребуется для занятий. Но Жигалов не требует у меня оружие, а именно ключ. Зачем ему ключ? Хочет проверить состояние автоматов нашего взвода, тогда просто приказал бы открыть дверь.

Я подал ключ.

– Если меня будут искать, позовите.

После этого он прикрыл за собой железную решетчатую дверь.

Что он там делает? Любопытство и беспокойство охватили меня. Лейтенант ушел в дальний угол; мне его не видно сквозь прутья решетки. Тишина. Лишь изредка шуршали подошвы сапог и постукивало оружие. Потом Жигалов вышел на середину комнаты. То, что он делал, очень меня удивило. Лейтенант стоял с автоматом в руках и выполнял приемы с оружием. Брал «на грудь», «на ремень», «за спину». Делал приемы по разделениям и слитно. В общем, занимался! Мало ему строевых занятий, он еще в одиночку наслаждался строевыми приемами!

Странно. Очень странно!

ЧП в отделении

23 февраля в клубе командир полка подводил итоги соревнования в честь Дня Советской Армии. Сержанта Волынца поощрили отпуском домой. Командовать отделением временно поручили Куцану как старослужащему и хорошо успевающему в учебе.

– Ты смотри темпа не сбавляй, - наставлял Куцана перед отъездом сержант Волынец.
– Отпуск десять дней, дорога туда пять да обратно столько же, всего двадцать.

Волынец долго перечислял, что нужно Куцану сделать за это время.

Двадцать дней - срок небольшой. Но все произошло именно в эти дни. Началось с малого: с перерывов. Они стали длиться вместо десяти пятнадцать минут. Потом Куцан перенес занятия отделения в укромный уголок двора, подальше от глаз начальства. Собственно, какие это были занятия! Мы просто дремали у забора, а Куцан посмеивался:

– Солдат спит, а служба идет!

Наш командир взвода лейтенант Жигалов тоже уехал в очередной отпуск. Офицеры других подразделений да и капитан Узлов проверяли наши занятия редко, верили - здесь все в порядке: отделение было на хорошем счету, не зря сержанта поощрили отпуском. Да и Куцан был всегда начеку: заметив приближение офицера, громко произносил команду, заставлял нас выполнять ее четко, быстро, красиво. Затем наступало затишье.

– Командир получил отпуск, и нам отдохнуть не грех, - пояснял Куцан свои действия.

Сам он часто удалялся, особенно вечерами, предупреждал:

– Я только что был здесь. Понятно? Все за одного, один за всех.

Однажды Дыхнилкин ушел после вечерней поверки и возвратился перед рассветом. Дежурный по части заметил, как темная фигура перевалилась через ограду, побежал к тому месту. Но никого не обнаружил у забора. Дыхнилкин уже заскочил в казарму и, как был - в сапогах и одежде, кинулся под одеяло. Через минуту забежал и дежурный.

– Где солдат?
– спросил он дневального Скибова.

– Какой солдат?
– переспросил тот.

– Который бежал.

– Не видел.

Офицер прошел вдоль кроватей. Солдаты спали. На каждой подушке покоилась голова - стриженая, с короткой прической или бритая. Была среди них и белесая Дыхнилкина.

– Куда же он делся?
– недоумевал офицер.

– Сюда никто не заходил, - уверенно врал Скибов.
– Может быть, в соседней роте.

Дежурный ушел.

Утром командир роты капитан Узлов советовал:

– Если кто из наших - скажите сразу, для него же лучше будет.

Куцан доверительно подмигивал нам, и мы молчали. Вадька тоже стал исчезать из роты. Однажды он рассказал мне по-приятельски:

– Ужинал сегодня у Никитиных. Ужин люкс! Пришлось отрабатывать, конечно. Правда, их инструмент - рыдван ужасный. Врал я по-страшному. Но много ли им надо? Намек на «Танец маленьких лебедей» Чайковского - и мама готова рыдать мне в жилет.

– Скотина ты, Вадька, - сказал я.

Он принял это за комплимент.

– Завидуешь?

– Нет. Люди к тебе с открытой душой, а ты…

– Они, думаешь, овечки? Как же! За киноактера дочку пихнуть хотят.

– Ну какой ты актер! Трепло.

– Это неважно. Они воспринимают меня как актера…

В тот день я получил посылку - маленький ящичек, обшитый стареньким стираным полотном. Ткань была мне знакома: она служила занавеской в кладовке. Воспоминания захватили меня. Я смотрел на крупные стежки и думал: «До каждой нитки дотрагивалась мама».

– Что задумался, давай открою!
– прервал мои раздумья Куцан.

Я промолчал. Тогда он вспорол перочинным ножом ткань и отодрал хрустящую фанерную крышку.

– Ого, старики раскошелились! Шоколадные конфеты! Печенье. Мармелад. Все покупное, магазинное. Они тебя еще дитем считают - одни сладости. Напиши, чтобы в другой раз горькое прислали.
– Куцан пощелкал под скулой и запихал в рот сразу две шоколадные конфеты.

Я смотрел на вспоротую упаковку, и мне до слез стало жаль мамину занавеску. Ведь она была согрета теплом ее рук.

С этого дня я невзлюбил Куцана. В каждой его фразе звучала циничная практичность.