Чтение онлайн

– Снежинка и та крутится, прежде чем лечь, - место выбирает, - поучал он молодых солдат, - а человек тем более должен о своей пользе думать!

Папиросами он не делится: в пластмассовом портсигаре всегда оказывалась последняя. А я сам видел, как он из пачки перекладывал в портсигар одну папиросу для следующего перекура.

Пользуясь властью командира отделения, Куцан назначал на все работы только молодых солдат:

– Старики свое отработали, теперь ваш черед.

Он постоянно выменивал у первогодков то ремень, то шапку - у нас было все новое, а он готовился к увольнению. Однажды вечером, после беседы о сочетании общественных интересов с личными, Куцан цыркнул сквозь зубы:

– Все мы святые - глаза в небо, а руками по земле шарим!

Раскусив Куцана, я, однако, открыто против него не восстал. Не посмел. Молчали и другие солдаты нашего отделения. Не желали, видимо, «выносить сор из избы». Раздор в отделении подорвет репутацию коллектива, а авторитет его нам дорог. Мы просто ждали возвращения сержанта и Жигалова, надеясь, что они поставят Куцана на место. Никто не подозревал, к какой беде приведет это безучастное ожидание.

Теперь я презираю себя за малодушие. Как мы встретимся с Кузнецовым, если он останется жив? Готовились вместе идти в бой, не щадить себя ради товарища, и вдруг по нашей вине Кузнецов едва не погиб.

Я представляю себе темную ночь, вижу, как раненый Степан ползет, напрягая последние силы; за ним остается черный след крови. Он теряет сознание. А мы в это время с глупыми, улыбающимися рожами заговорщиков делали все, чтобы Кузнецова не искали!

Как это случилось? Роту выстроили на вечернюю поверку. Старшина Май вызвал:

– Кузнецов!

Последовал ответ:

– Я.

Но откликнулся не Кузнецов, а Куцан, ловко подделав голос Степана. Даже старшина не заметил. После команды «Разойдись!» я спросил Куцана:

– А где Кузнецов?

– Молчи громче!
– весело сказал Куцан.
– Тащи шинель с вешалки.

Я принес шинель. Куцан быстро, чтобы никто не заметил, уложил ее под одеяло на кровати Кузнецова. Со стороны казалось, на койке спит человек.

Отсутствие Кузнецова мне показалось странным: за ним прежде такие грешки не водились. Но последние дни порядка в отделении не было, и, кто знает, возможно, Степан тоже поддался соблазну.

Дежурный объявил отбой и погасил в казарме свет.

После нелегкого солдатского дня приятно лежать в постели: тишина и покой, можно помечтать, но не успеешь сосредоточиться - сладкий сон склеивает веки.

Я был именно в таком состоянии, когда услышал громкий топот сапог в коридоре. «Что-то случилось», - подумал я. И в тот же миг двери распахнулись:

– Второе отделение! Там ваш Кузнецов!… Весь в крови…

Мы вскочили с кроватей и не одеваясь, в сапогах и трусах, побежали к выходу.

Кузнецов, окровавленный, бледный и бесчувственный, лежал недалеко от казармы.

Мы подняли его и, наступая друг другу на ноги, торопливо понесли в медпункт.

– Пробит череп, истек кровью. Необходимо срочное вливание, - сказал дежурный врач.

– Возьмите у меня кровь, - тут же предложил я.

– В этом нет необходимости. Идите, товарищи. Сейчас вы будете только мешать.

Мы вернулись к тому месту, где нашли Степу. Темный прерывистый след крови тянулся к спортивному городку. Освещая его спичками, мы дошли до трапеции. Тут все стало ясно.

Кузнецов, видно, решил перед вечерней поверкой позаниматься гимнастикой. У него неважно шли дела с физической подготовкой. А отстающим быть не хотел. Вот он и пришел в спортивный городок. Сначала, наверное, покрутился на турнике, брусьях, а потом полез вверх по канату. Здесь и случилось… Перекладина, в которую был завинчен тяжелый металлический крюк, пересохла на солнце, крюк вырвался из бруса и ударил Степана по голове, когда он грохнулся на землю. Если бы мы сразу хватились и начали искать отсутствующего на поверке, дело обошлось бы простой перевязкой. Теперь над Степаном нависла смертельная опасность.

Утром Шешеня увидел меня в коридоре:

– Вот вам, товарищ Агеев, ответ на наш спор: Кузнецов принес ЧП и подвел всю роту, а вы говорили, не нуждается в воспитании.

– Верно, говорил и сейчас готов повторить то же. У Кузнецова плохо с физической подготовкой. Он бегал вечером в спортгородок, чтобы потренироваться, не подвести роту.
– Я подчеркнул слова «не подвести роту».
– А то, что вырвался крюк, - это случайность, от Кузнецова не зависящая.

Шешеня, видно, не ожидал такого ответа. Он опешил:

– Вот как… Хорошо, тогда вопрос остается открытым.
– И пошел в штаб батальона.

А я торжествовал. Припер замполита.

Возвратился из отпуска Волынец. Нечего сказать, хорошенький сюрприз преподнесли ему! Боевая подготовка в отделении резко снизилась. На кроссе я еле уложился в «удочку», а раньше бегал хорошо. На строевых занятиях по команде «Кругом марш!» ноги мои заплелись в такой крендель, что я едва не опрокинулся. Отсутствие тренировки сказывается во всем. На огневой подготовке мушка, прорезь и цель так прыгали перед глазом, что я никак не мог совместить их на одной линии. Если бы это была не тренировка, а стрельба, неуд влепили бы наверняка. То же происходит и с другими ребятами. Волынец зубами скрипит. Ох и выдаст он нам требовательность в полном объеме!

…У входа в казарму длинная, с наклоном, ступенька, на нее прибиты деревянные следы по форме подошв. Вечером Жигалов чистил сапоги. Я тоже выбежал привести в порядок обувь, чтоб завтра с утра не возиться.

Близко к Жигалову не подошел. Встал метрах в двух от него. Чищу и поглядываю на взводного. Он верен себе и в этом - надраивает сапоги до глянца. Пришлось и мне потрудиться: не убежишь с недочищенными, когда рядом командир так старается.

Закончил Жигалов. Стоит в сторонке, наблюдает за мной. Ждет, когда я разделаюсь с сапогами. Не успел я завернуть в газету щетку, как он позвал:

– Товарищ Агеев, пройдемся немного?

– С удовольствием.

А сам думаю: «Никакое это не удовольствие - сейчас или замечание сделает, или поручение даст».

Идем по дорожке вдоль казарм. Лейтенант молчит, вроде прогуливается, отдыхает после трудового дня. Я смотрю на его задумчивое лицо и жду.

– Я хочу сказать, товарищ Агеев, - неожиданно начинает Жигалов, - что мне приятно было узнать о вашем благородном поступке.

Я опешил: никакого благородного поступка, на мой взгляд, я не совершил ни в армии, ни дома. Молчу.

– Я имею в виду ваше предложение дать кровь Кузнецову.

Ах вот оно что!

– Ну, товарищ лейтенант, какое тут благородство! Любой дал бы. О таких делах в районных газетах писать перестали.

Жигалов глянул на меня иронически: брось, мол, рисоваться, парень!

– Не знаю, как поступают в районных газетах, но мне приятно, что у нас во взводе есть такие люди.

В груди у меня стало тепло.

– Кузнецов мой друг, - тихо сказал я, не объясняя этим ни свой поступок, ни стремление выглядеть скромным. Просто так сказал, от души.