Чтение онлайн

– Я не таков! Я слаб! Мне страшно! Эта пасть!...

Обольстительница кружила над ним, расстёгивая его одежды. Она переспросила: "Эта пасть?" и зажала ему рот поцелуем, затем, торжествующая, уложила его на землю, потом позволила возобладать над собой, потом они сочетались, как животные, и я был невольным, безвестным и отчуждённым участником этой оргии... Пресытившись, они разно повели себя: Джеймс, словно израненный, подполз к костру и растянулся на своей подстилке. Альбин, бросив ближе к теплу скомканную одежду, прыгнула в озеро, вскоре вышла и грациозно возлегла, небрежно прикрывшись пледом, закурила трубку. На своего избранника она даже не взглянула. Я же дождался, когда эта бесноватая угомонится, и потихоньку укутал товарища, простёртого под чёрным звёздным небом.

XVI

Разбуженный раньше всех первым холодным лучом, я потёр руки над полуостывшим пеплом и раскрыл дневник.

"Реликтовый семито-кельтский спиритуальный гибрид, - прорвался сквозь тьму незнакомый голос.

– Можно определить возраст?
– спросил невидимый Гёте.

– На глаз - нет, но, поверьте, он гораздо старше вас, вдове как минимум.

– Это чем-то грозит?

– Вряд ли с ним случится что-либо страшнее того, что уже произошло.

– Что же это?

– Обострённый анамнезис... Неблагополучное детство, болезни, несчастная любовь - всё это создаёт основу: разум начинает задавать себе слишком много вопросов, дух ищет путей компенсации ущербного существования за счёт запредельного прошлого. Обычный фон здесь: наркотики, гиперсексуальность, ксено- и графомания...

– Я думал, что воображение - вот то, что помогает душе восполнить пустоты бытия.

– Воображение - это воля к анамнезису. Сознание - плодородный, но хрупкий комок в атмосфере памяти, чреватой смерчами. Одни строят себе убежища и замыкаются в них, другие пытаются поймать руками молнии, что нередко удаётся.

– А потом?

– Потом - то, что лежит у вас на столе. Помните, кто такая Астарта? Матриархальное божество древнего Востока, покровительница матерей и блудниц, царица вод, чтимая в образе Луны... Текст, который вы мне показали, можно читать как апокалипсис патриархата. Феминные персонажи численно преобладают; все они агрессивны, и это агрессия реванша, справедливость которого признаётся самой преступной жертвой - главным героем. Он словно олицетворяет человечество последних трёх тысяч лет, стоящее перед судом своей судьбы.

– То, что Манфред соблазнил свою сестру, имеет какое-то особое значение?

– О, да! Это мифологема священного брака. Во главе почти каждого древнего пантеона стоит супружеская чета, в которой муж и жена - одновременно брат и сестра. Это был первый - и ещё весьма дипломатичный шаг нарождающегося патриархата, но со временам бог восстремился к единовластию, а богиня потеряла достоинство и самое существование. Этот миг, вероятно, и оплакивает Манфред. Именно тогда его духовные богатства превратились в хлам. Внешний мир подвластен ему, но не может дать никакого утешения, а призрак подруги объявляет войну. Дальше следует череда её альтернативных развязок в пользу той или иной стороны, но ни одна не реализовывается: ни самоубийство (победа истицы и поражение героя), ни гуманный здравый смысл (патриархальный формат добра в имплицитно сатирическом образе охотника), ни компромиссный союз с суррогатной богиней (сильфидой), ни предлагаемая аббатом христианская (то есть патриархальная же) религиозность, ни поклонение маскулинному дьяволу Ариману. Манфред признал бы только одно разрешение - любовь и прощение самой Астарты, но она ему в этом отказывает, и это приводит к самой ужасной развязке: когда Астарта приходит за умирающим Манфредом, он не узнаёт её и прогоняет. Теперь они разлучены навсегда...

– Нет!
– крикнул я, обрушивая руки на лицо и содрогаясь от боли, продавливающей голову до затылка: на ней нет живого места, один глаз совсем не открывается, губы словно только что оторвали и пришили чужие.

Толкователь "Манфреда" отвёл мои не менее изуродованные клешни и дал мне нюхнуть чего-то вырубающего.

Либо прошло много времени, либо одна секунда растянулась до ощущения часа. Я снова приоткрыл последнее око и увидел очень серьёзного, густобрового человека лет сорока семи. Его голову окутывало серое облако полуседых жёстких волнистых волос - можно было подумать, что это мозг не уместился в его черепе и вышел наружу, ничуть не портя голову, став для неё лучшей короной. Лицо было умно, но ещё более горделиво. Только бы не улыбался - это ему совершенно не пойдёт, но он сделал именно это и вежливо произнёс:

– Здравствуйте, милорд. Я - доктор Эфраим ван Хелсинг, консультант господина Гёте по оккультным вопросам.

– Привет, - выдохнул я.

– Советник крайне встревожен и озадачен вашим состоянием, а я вот уверяю его, что синдром берсеркира - явление не более редкое, чем мигрень".

Оторвавшись от записок, я обнаружил, что мои спутники давно бодрствуют. Полина складывала вещи по корзинам и сворачивала одеяла, Джеймс умывался из озера, Альбин сидела спиной к обрыву, держа в руках ребёнка, присосавшегося к её груди. Я разозлился так, что захотел бросить в неё камнем! Сделав своим любовником человека, перед Богом поклявшегося в верности матери его сына, она и невинного младенца обманом принуждает ублажать её! Мои губы против воли вымолвили грубое слово...

– Доброе утро, - мимоходом обронил на меня Стирфорт, как прежде безучастно. Он прикорнул в двух шагах от лжекормилицы (видимо, по его представлениям, ближе друг к другу люди могут находиться лишь в моменты плотских утех, а дай ему волю, он и тут сохранял бы саженую дистанцию) и сказал не настолько тихо, чтобы для одной подруги, но и не настолько громко, чтоб для всех:

– Я придумал ему имя - Дэниел.

– Хорошо. Окрестим прямо тут?

– Можно было бы, но... я бы предпочёл, чтоб это сделал кто-то из старших.

– Вряд ли кто-то ещё остался, да им бы и не понравилось, что мы нуждаемся в них...

Альбин отдала ребёнка отцу и запахнула рубашку. На белой ткани тут же проступило небольшое красное пятно.

– Это кровь?
– спросил Джеймс, - У него уже появились зубы?

– Нет, просто мне хотелось дать ему что-то от себя.

– Не лишнее...

Поцелуй помешал ему договорить. Я отвернулся, стыдясь своего недавнего гнева. Что я понимаю в этих людях? У них всё иначе: и язык, и вера, и правда, и любовь.

– Айвен, до чего вы дочитались?

– До синдрома берсеркира.

– А.

– Кто это такой - берсеркир?

– Посвящённый древнескандинавской воинской секты, в которой ярость бойца понималась как высшее вдохновение. Эти парни не знали никакого страха и не чувствовали боли, а сил в каждом из них было больше, чем в дюжине обычных человек. В сражении они теряли рассудок и крушили всё, что попадалось под руку.

– А... в чём это проявлялось... у вашего отца?

– Я не видел его приступов. Кажется, он ломал всякие вещи и наносил себе увечья.

– Только себе?

– Да. Ему хватало ума для побед над своим безумием.

– А вы, - мой взгляд прилип к расплывшейся под её воротником капле крови, - тоже не чувствуете боли?

– Вся жизнь - боль. В этот миг, может быть совсем близко, кого-то бьют, насилуют или убивают, кто-то мучается родами, у кого-то ломаются кости, кого-то пожирает опухоль... Каждое мгновение на свете кто-то гибнет... Разве вы не знали?