Май зажигает звезды
Шрифт:
Нет, этот Макс у нее в печенках сидел со своим занудством и непременным желанием показать, что он здесь самый умный и рассудительный. Даже к лучшему, что он не может долго торчать у нее в общаге, Карина уже прикидывает, как бы вызвать Женьке психиатричку. Впрочем, ей не до них, у нее таинственный Юрка Зорин, наконец-то мы хоть имя его узнали!
Каринка вечно такая, если уж ей кто понравился, никто о нем до свадьбы не узнает ничего. Будет хранить и таить чуть ли не в погребе! Аристова извелась, пытаясь выпытать у Каринки хоть фотку нового парня, но та молчала, как на допросе. Да и сама Женька толком не знала, как и кому рассказать про Макса. Или про то, что она наполовину не из этого мира вообще. Звучит как полный бред, а оборачивается еще хлеще!
В книге Лизке Москва быстро наскучила. Ах, как бы Женька хотела походить на вольную и до предела своенравную Кузнецову! Именно в этом - в жгучей жажде жизни и не совсем понятной свободы.
«Ей и тусовки столичные, и парни нипочем, едва она вырвалась из объятий гор, как опять тянулась обратно. Игорь пытался за ней ухаживать, но получал неизменный отпор. Кузнецова слишком любила себя, чтобы терпеть над собой кого-то там еще. Уж точно не стеснительного вежливого Игорька, как она пренебрежительно его называла. Лизке удалось выучиться на парикмахера, на большее денег не было, и свободное время девушка торчала в барах, прожигая наскучившую жизнь. Дальше стремиться особо некуда, упорствовала она. Игорек тщетно пытался выбиться в адвокаты и приезжал к ней по вечерам, плакаться в жилетку. А ее с детства отчаянно бесило нытье, она насмотрелась на мать, вечно пенявшую, что из-за ее рождения она не смогла уехать из чертовой дыры! Домой она с тех пор не ездила, созванивалась с матерью пару раз в месяц, жила практически на Игоревы деньги.
За пять лет Кузнецова сильно изменилась, похудела и вытянулась. Постоянная беготня и драка за каждое местечко ее ожесточили, и она всячески выпячивала свою черствость. И ревниво оберегала столь тщательно выпестованный статус одиночки. Холодные карие глаза смотрели сквозь людей, жесткие черные волосы были уложены в слабо смиряющую их укладку, спускаясь чуть ниже плеч.
На работе она не расставалась с черной кожаной юбкой, темными футболками и красным осеним плащом. Надо отдать ей должное - стригла она хорошо, очень быстро и точно. Всегда при стрижке представляя, как кромсает голову матери или Игорька, превращая их прически в вороньи гнезда. Ну да, каждому надо как-то сосредотачиваться, почему бы и не таким образом?
Сейчас в клуб должен подъехать Игорек, она ждала его уже десять минут, нетерпеливо вертясь на стуле. Он дарил ей платья, сегодня она надела одно из них, темно-зеленое, струящееся, как змеиная кожа под светом клубных ламп. Внизу уже вовсю пульсировала музыка, и трепыхались разгоряченные тела. Раньше она жаждала к ним присоединиться, теперь они ей опротивели. Лизка была взбешена, узкие ноздри раздувались в такт музыке, она поджидала Игорька, как хищница жертву.
А, вот и он. Высокий парень, в отлично скроенном сером костюме, подчеркивавшем стального оттенка глаза. В характере же никакой стали не было, типичный маменькин сынок. Она примерно знала, что он скажет, в последнее время их отношения здорово разладились.
– Лиза, я долго думал.- начал он, стараясь сохранить спокойствие. Кузнецова сидела перед ним, сверля парня прищуренным взглядом, заложив ногу на ногу. У него голова шла кругом, все-таки она потрясающе красива!
– Понимаешь, ты сама не знаешь, чего хочешь. А мне нужна та, кто будет меня поддерживать.
– Или та, кто станет послушной тряпкой для твоей мамочки,- Лиза заразительно рассмеялась, Игорь еле сдержал себя. Он правда любил эту девушку, но еще больше ему хотелось избить ее до синяков. Чтобы хоть как-то укротить.
– Короче, ты меня бросаешь?
– Да.
– Слава богу, родил, наконец! Я боялась, не осмелишься.- она снова заулыбалась, мастерски скрывая жгучую досаду. Теперь денежные подарки кончатся. Ну и пусть!
Игорю уже плохо было от всей этой музыки и кальянного дыма. Темно-синие неоновые тона клуба, расцвеченные ярко-красным огнем действовали на нервы. Он достал из кармана брюк пачку купюр.
– Возьми, это тебе. Никто не знает. Считай, это мой последний подарок. Мне действительно жаль, что у нас ничего не получилось.
– Он улыбнулся ей и вышел.
Лизка сорвалась с места и помчалась к выходу через танцпол, не разбирая дороги, спотыкаясь и врезаясь в потные смеющиеся тела. Она чувствовала себя как в аду, голова горела, словно отделенная от тела, ноги плохо слушались. Вырвавшись наружу, она чуть не задохнулась от бензина и шума ночного города. Огромная Москва показалась ей чем-то вроде древнего левиафана. Игорь водил ее в музей палеонтологии, там девушке приходилось видеть динозавров. Сейчас она про них вспомнила. Один лежал прямо перед ней.
В самом начале марта, стоял еще холод, город был засыпан снегом, как прахом. А люди, как муравьи, копошились в скелете громадного доисторического зверя, и залезали в его бетонные позвонки и стальные нервы - провода, бесконечные провода. И дома-позвонки, и мосты, и автобаны - кости. Древний левиафан ждал, когда ему подвернется очередной муравей, и засасывал жертву в себя, в свой желудочный сок - рутину работы и вереницу автомобильных пробок.
Ее тошнило от города, от дикого ритма жизни, от само й себя. Ей нужно было домой! Дрожащими пальцами Лиза набрала телефон такси. Она не захватила плащ, и почти полчаса мерзла на ветру в ожидании машины, чертовой, вечно опаздывающей службы такси!
– В аэропорт Домодедово!
– бросила она таксисту. Город полз за окном, рассыпаясь тысячью тошнотворных огней. Пять лет назад она готова была преклониться перед городом, сегодня - только сбежать. Таксист что-то бормотал про политику и скверную жизнь, ей плевать на политику, в съемной комнате и телевизора нет. Радио играло «В тоннеле третьего кольца», в тоннеле они и стояли, и ночь окрашивала их лица в землисто-желтый цвет. Машина продиралась сквозь пробки. Ночью Москва сужается, но дышать не легче.
В аэропорт добрались только через полтора часа, Лиза подбежала к кассе.
– Билет до Барнаула, пожалуйста!
– от холода голос стал хриплым, кассирша подумала, что прокуренный. Стоявшая напротив нее растрепанная девушка доверия не внушала. Кассирше не пристало думать, она молча оформила билет. Рейс до Барнаула непопулярен, полсамолета пустует.
Лизка стискивала влажными пальцами заветную бумажку, с нескрываемой ненавистью глядя в красочные пейзажи за окном. Еле дождалась самолета, и момента отрыва от земли. Снежно-белый «Боинг» легко поднялся в воздух, оставив позади угольно-черную пульсирующую взлетную полосу, окаймленную яркими оранжевыми лампочками. Три громадных кольца Москвы проплыли под фюзеляжем, словно глазные впадины черепа мертвого динозавра. Пустые провалы, в которых хоть и вспыхивают огоньки костров, но сам взор уже угас. Но и в небе Лизка не могла вздохнуть свободно.
Она совсем забыла о провинциальности Барнаула, где проторчала три часа в очереди, чтобы купить билет на автобус до Горно-Алтайска. Но ей плевать, она даже есть не могла, тем более в этой ужасной закусочной. Через восемь часов она была дома, в жутком холоде Верх-Апшуяхты. В Алтайске Кузнецова купила какую-то куртку, здесь она совершенно не спасала от пронзительного ветра. Вновь обретенные горы нависли над ней, как зубья капкана, она снова была в ловушке! Где ей найти свободу и дом?! Она так рвалась сюда - зачем? Лиза не знала, идти к матери боялась. Идти домой - значит расстаться со всеми мечтами. Встать за прилавок и продавать местным алкашам шкалики спирта - худший кошмар детства.