Чтение онлайн

Ближе к ночи клиника пустеет. Коридоры становятся тихими, гулкими. Клянусь, я целый день ждала этого времени, как спасения.

Когда вокруг никого нет, я снова тайком пробираюсь в его палату. Антон все также лежит неподвижно. Бледный. С трубками. Такой чужой и такой родной одновременно.

— Держись, Антон… — шепчу я, подходя ближе. — Ты выкарабкаешься. Я знаю.

Я говорю с ним так, будто он может меня услышать. Будто мы снова просто сидим рядом, и между нами нет этих стен, приборов и тишины.

— Ты не имеешь права сдаваться, — продолжаю я. — Тебя ждут родители. Они очень переживают. Да и я…

Голос дрожит.

— Я тоже, — признаюсь едва слышно. — Знаешь… Я тебе не говорила, но… Я всё равно люблю тебя. Даже если всё это было с твоей стороны игрой. Пусть так. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда.

В этот момент я замечаю движение.

Сначала мне кажется, что это воображение. Но нет.

Пальцы Антона слегка шевелятся, веки дрожат.

Я подхожу ближе, сердце колотится так сильно, что закладывает уши, будто кровь гремит внутри черепа. Беру его за прохладную ладонь, ощущая, как его пальцы едва заметно дёргаются в ответ, и от этого простого движения по телу пробегает ток.

— Антон… — шепчу я, затаив дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Кажется, что весь мир замер. Коридоры, стены, приборы, всё исчезает. Даже собственное сердце будто перестаёт биться.

— Антон, ты слышишь меня?

Если он сейчас откроет глаза, увидит меня, скажет хоть что-нибудь… Одно слово, один звук, клянусь, я буду самой счастливой на свете. Мне больше ничего не нужно. Совсем.

И это случается…

Тоха медленно открывает веки. Его взгляд мутный, тяжёлый, словно сквозь густой туман. Он несколько секунд просто смотрит на меня, не моргая, будто пытается понять, кто перед ним и почему этот человек держит его за руку. Я замираю, боясь даже вдохнуть.

Потом его губы едва заметно шевелятся.

— Пошла… вон отсюда.

Сердце срывается вниз, проваливается в бездонную пропасть. Меня качает в сторону, в груди будто что-то ломается с сухим треском. На мгновение мне кажется, что я ослышалась, что это не может быть правдой.

Но он смотрит прямо на меня и повторяет громче, резче, почти крича, с раздражением и злостью:

— Ты чё, оглохла?! Я сказал: вон отсюда!

Антон

Сначала мне кажется, что я умер и попал в рай, потому что отчетливо слышу её голос.

Мягкий, тихий, будто проходит сквозь вату в ушах. Он доносится откуда-то издалека, и я цепляюсь за него, как утопающий за последнюю соломинку.

Или же наоборот, это мой персональный ад, где мне показывают то, чего я больше никогда не получу.

— Я всё равно люблю тебя… — шепчет она. — Даже если это было твоей игрой, пусть так… Я хочу, чтобы ты был счастлив…

Слова накрывают теплой, спасительной волной.

Я будто выныриваю из густой, бесконечной тьмы. В груди тяжело, воздух царапает изнутри, но я дышу. И вдруг чувствую прикосновение.

Ладонь, такая живая и теплая.

И это не сон.

— Антон… — снова её голос, совсем рядом. — Ты меня слышишь?

Меня прошибает. Не может быть…

Я с усилием разлепляю веки. Глаза болят, свет режет, но фокус постепенно собирается, и первое, что я вижу, это Рита.

Она стоит рядом, наклонилась ко мне. Смотрит так, будто сердце у неё сейчас разорвётся… С жалостью.

Меня тут же мутит.

Кажется, я никогда ещё не был таким… жалким, таким раздавленным.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что почти не могу. Тело будто не моё. Руки тяжёлые, чужие. От меня тянутся провода, трубки, датчики. Потолок белый. Палата.

Больница.

Блядство.

Клянусь, никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда. Даже в самые хреновые моменты жизни я стоял на ногах. А сейчас… сейчас я как ебаная сломанная кукла.

И Рита это видит. Видит и мучается от боли.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы в её глазах я стал вот таким ничтожеством: слабым, раздавленным, почти овощем.

Даже если она правда здесь, даже если это не галлюцинация. Она не должна…

Я собираю остатки сил, сглатываю, и голос выходит хриплым, едва слышным. Жалким, сука, как у побитой собаки.

— Пошла… вон… — выдавливаю я. — Отсюда.

Рита судорожно моргает, словно не верит, что только что услышала.

— Антон… — шепчет она.

Нет. Не так. Не сейчас.

— Я сказал — вон отсюда! — срываюсь громче, чем собирался.

Горло дерёт, в голове звенит, но я не останавливаюсь. Потому что если она останется, мне конец.

Рита судорожно сглатывает и медленно поднимается. Во взгляде застывает ужас. Чистый, неподдельный. Такой, что хочется заорать и вернуть всё назад.

Я отворачиваюсь к стене, считаю секунды.

Уйди, Рита. Пожалуйста…

Я знаю, что ровно столько же, сколько хочу, чтобы она ушла, я хочу, чтобы она осталась. Чтобы села рядом, взяла за руку, сказала, что всё будет хорошо.

Но тогда будет ещё хуже, нам обоим будет только хуже.

И спустя двадцать семь секунд дверь палаты хлопает.

Глухо. Окончательно.

Я выдыхаю, а внутри — пустота. Тяжёлая, давящая, такая, что хочется, сука, выть в голос. Но даже на это сил нет. Всё будто выжато досуха, оставив после себя только глухую боль и звон в ушах.

Память начинает возвращаться рывками, обрывками, как плохо склеенная плёнка.

Авария.

Руль в руках.

Туман в голове, будто мозг утонул в густом киселе.

Я сел в тачку в коматозе, придурок. Не соображал, что делаю, не думал о последствиях. В меня въехала машина… или я в неё. Уже не важно. Итог один: я здесь, прикованный к койке, с трубками и датчиками, униженный собственной беспомощностью.

Важно другое.

Любовь — дерьмо. Нихера хорошего в ней нет.

Теперь я это знаю точно. Без иллюзий, без прикрас.

Дверь снова открывается, и в палату входит медсестра. Молодая, собранная, с дежурной улыбкой, будто она привыкла видеть таких, как я, каждый день. Она начинает суетиться, что-то проверяет, бросает взгляды на приборы, задаёт стандартные вопросы, от которых хочется только отвернуться.