Чтение онлайн

Несколько боевиков — черные повязки Шариатского полка на головах, автоматы с длинными пулеметными магазинами — осторожно вышли на изорванную взрывом и пулями полянку в зарослях орешника. Оружие было нацелено во все стороны, примерно в двести-двести двадцать градусов по секторам. В отличие от деревенских — это были опытные волки, выживавшие в разрушенном Грозном и в простреливаемой с блок-постов зеленке. Они не погибли в схватке с недавно самой сильной армией мира — и сейчас погибать не собирались…

Боевики замерли. Любой звук, любое движение — и они рванутся в стороны, простреливая длинными очередями свой сектор обстрела. Но ничего не было. Смерть — уже ушла отсюда…

— Мегар ду! — наконец крикнул один из них.

В орешнике послышался треск — амир со своими телохранителями, набранными, как и положено только из своих родственников, молодых парней своего рода — шел сюда.

Картина, открывшаяся эмиру, была ужасающей.

Несколько боевиков лежали разбросанные на небольшой полянке, в неподвижности смерти. Остекленевшие глаза, мертво уставившиеся в серое, неприветливое небо, изорванная, окровавленная одежда, мучительные позы, в которых они приняли смерть. Чуть дальше — был еще один, он стоял, уткнувшись головой в землю, как будто совершая намаз. Голова еще одного была отрезана и стояла на груди обезглавленного тела.

Разум эмира отказывался верить в увиденное. Это было просто невозможно, это бросало наглый вызов всем простым и суровым законам, по которым жил его род и его народ. Они — мужчины, дети волков, в жилах каждого настоящего чеченца течет капелька волчьей крови. Они — дети волков! Они живут на своей земле, в своих горах, они прогнали со своей земли русистов и теперь, впервые за несколько столетий, они полностью свободны. Они сильные и как сильные — имеют право держать рабов. Конечно же, русистов, потому что они слабые, разобщенные, они не помогают друг другу, не могут постоять даже сами за себя, они надеются на государство и закон — а не на кинжал, автомат и верных друзей. Их государство слабое и продажное, их эмиры часто сами продавали своих солдат в рабство. Они могли держать рабов и убивать их, если те обессилели или обнаглели, они могли похищать русистов и требовать за них выкуп, они могли похищать русских баб и трахать их, потому что с чеченками так не получается, за каждой стоит род. И соответственно, всем этим правам противопоставляется обязанность русистов быть рабами у нохчей. Его предупреждали, что пленник очень опасен — но он в глубине души не верил в это, ибо не встречал русистов, которые могли сравниться с чеченцами и вообще с любыми горцами. Теперь же получалось, что раб, несколько месяцев просидевший в яме, убежал и безоружный убил одиннадцать нохчей. Он не поверил бы в это — если бы у его ног не была земля, полная трупов. И теперь у беглого раба было много оружия, одежда, обувь, некоторое количество еды.

— Надо… организовать похороны… иншалла, — потрясенно сказал один из чеченцев-телохранителей.

— Ничего не трогать!

Амир тяжело вздохнул. Дело было совсем дрянь — за то, что он упустил такого пленника, мог быть шариатский суд, а там будут судить, как верхние люди скажут. Или просто скажут — зачем нам такой тупой баран, который раба удержать не может — и все. А у каждого — кровников много нажито, как только станет известно, что организация отреклась от него…

Как и в любом сообществе — он, как подчиненный не докладывал начальству плохие новости до тех пор, пока оставалась хоть призрачная возможность поправить положение. Но сейчас — такой возможности уже не было…

— Терек, Терек, я Волк. Терек, я Волк, ответь.

— Терек на связи… — гортанным голосом отозвалась рация. Здесь прием был получше, чем в горах.

— У меня случилась беда. Тот раб, который из Грозного — ну, тот самый… короче, убежал он.

— Ты, сын шакала! — вулканической яростью взорвалась трубка, — как это сбежал?! Куда ты смотрел?!

— Я не виноват, эфенди. Я поручил надежному человеку. У меня в селе бывают журналисты, там нельзя!

— Сын осла! Будь проклят твой ослиный род до девятого колена! Ты взял след? Ты послал за ним людей?!

— Да, послал, эфенди. Я послал одиннадцать человек. Сейчас все они у Аллаха. Он взял автомат, снайперскую винтовку, еду, одежду и обувь. Идет в сторону дагестанской границы…

— Осел! Поднимай людей, пусть выходят все, кто есть! Я приеду с надежными людьми! Не дайте ему пройти перевал! Если он уйдет, скоро мы все будем у Аллаха!

Щелчок — связь отключилась.

Налившимися кровью глазами — амир посмотрел по сторонам. Ему надо было кого то зарезать… убить…изнасиловать… выплеснуть все то, что скопилось в нем. Он понимал, что после того, как приедет его эмир, бригадный генерал Дудаев — у него в лучшем случае отберут все, что есть. Такие косяки не прощают. Его род недостаточно силен, чтобы отстоять его.

— По следу! Что встали! Дети шакалов! Вперед!

В ярости эмир по-волчьи завыл и ударил по кусту орешника, затем по еще одному. Потом пнул лежащее на земле тело с отрезанной головой, которое никто не осмелился тронуть. Раздался щелчок — и под ноги сгрудившихся боевиков из-под отрезанной головы выкатилась осколочная граната Ф1 с выдернутой чекой…

Массивный, сверкающий хромом Шевроле Субурбан со спецсигналами и номерами серии, которая была выдана на Федеральную службу охраны — вкатился в ворота государственной дачи, раньше принадлежавшей Управлению делами ЦК КПСС, но теперь капитально перестроенной. О масштабах перестройки свидетельствовало хотя бы то, что построенный раньше основной дом теперь использовался как дом для прислуги и хозяйственных нужд, а территорию дачи огородили высоким кирпичным забором, потратив столько кирпича, сколько хватило бы для возведения двух многоквартирных домов. Новая власть — умеренностью не отличалась…

Машина плавно покатила по асфальтированной дороге, проложенной посреди столетних сосен. Дома еще не было видно…

— Как мне себя вести, товарищ генерал?

Сидевший рядом генерал государственной безопасности Николай Платонович Патрушев ныне исполняющий обязанности директора ФСБ, хлопнул своего подчиненного по плечу, рассмеялся.

— Ты что, Миша, как не родной. Здесь без галстуков. Драть не будут, не думай. Тем более — ты у нас герой. Рэмбо!

Михаил за Рэмбо себя не считал. Почти год валялся в госпиталях. У Рэмбо совсем по другому — от него пули отскакивают. Шкура бронированная.

Сейчас вообще для того, чтобы жить — надо шкуру иметь бронированную.

Машина свернула на небольшую стоянку. Остановилась. Дальше дорогу преграждал шестисотый Мерседес, около него стояли двое, в легких летних костюмах. Один из них — открыто держал автомат…

Однако…

— Дальше пешком… — сказал Патрушев, выбираясь из машины, — это со мной.

— Оружие, товарищ генерал, — сказал один из охранников.

Их обыскали — сначала сканером, потом руками. Два пистолета остались на капоте Мерседеса…

— Где? — спросил Патрушев.

Один из охранников склонил голову, спросил в микрофон. Выслушал ответ по вложенному в ухо микрофону, от которого отходил витой провод.

— Пока в беседке, товарищ генерал. Больше никого нет…

— Пошли.

Они пошли по посыпанной песком и укрепленной галькой дорожке, посреди сосен. Было тепло и как-то… покойно, что ли. Хотя в стране спокойно не было. Девяносто восьмой год не закончился развалом страны — а мог бы! Но все понимали — Ельцину конец, ситуацию он уже не контролирует. Началась чехарда с премьерами, всем было понятно, что Ельцин лихорадочно ищет противоядие, кого-то, кто может противостоять троице Лужков-Примаков-Шаймиев. За кого-то из них — готовы были проголосовать немногие, но, учитывая крайне низкую популярность людей из президентской команды, тот же Примаков мог стать президентом просто по принципу «на безрыбье и рак рыба». Демократы пытались консолидироваться возле Явлинского, все остальные были настолько скомпрометированы, что сам не хотели даже пытаться. В то, что Ельцин сумеет оставить преемника никто не верил, лидер коммунистов Геннадий Зюганов, политический тяжеловес и старожил — в своем выступлении назвал нового премьера Сергей Вадимович Путин, намекая на то, что разницы никакой нет, равно как и шансов на победу. Тогда — никто не мог даже предположить…

— Спокойно тут… — равнодушно сказал Теплов.

Генерал Патрушев покосился на него — и ничего не сказал. Но выводы сделал. Сопляк… совсем сопляк, не понимает еще ничего. Все это спокойствие… все это чушь собачья. Будучи всего лишь майором — он и не представляет, что творится на таких вот дачах, в кабинетах, и тому подобных «местах государственных». Как только ты выбираешься наверх — ты становишься врагом для всех и каждый — норовит ударить тебя в спину, даже если до этого — только что клялся тебе в верности. Генерал Патрушев был в какой-то степени философом… в той степени, в какой может быть философом генерал государственной безопасности. И сейчас, идя по тропинке в лесу на запах дымка, он думал — интересно, это везде так есть? Или только у нас так? Как же живут в других странах, там тоже — все враги всем? Или как-то получается по иному? Почему же не получается у нас?