Чтение онлайн

– Ты знавал ее раньше, мой рыцарь? Ещё молодой?

– Не помню, – ответил Олаф с еле заметной горечью.

– Никто, кроме тебя, не сможет ответить «да» на мой вопрос, хотя пустых разговоров о том было – что гальки на речном берегу.

– Нет. Да. Без малого двадцать лет тому назад. Тогда были в моде маскарадные балы, – почти прошептал Олаф. – Вся знать и многие простолюдины веселились как безумные, только и надо было – нацепить на лицо узкую черную маску, которая не скрывала ни красоты, ни старости, ни уродства, ни добродетели – однако напрочь стирала причастность к сословию. Какая увлекательная это была игра!

Внезапно я увидел перед своим внутренним взором другой праздник, более ранний, и на нем совсем других ряженых. Юную вдову – такую безрассудную, так отчаянно верящую, что ничто злое не посмеет ее коснуться. И ее широкоплечего, массивного и в то же время изящного партнера в танцах. А за дверью уже стоит разлука, и боль одиноких родов, и горечь, и смерть.

– Я был без маски, оттого что не участвовал в этом сладком безумии, – торопливо говорил Олаф. – Я ведь тогда был в посольской свите, и этикет воспрещал нам изображать из себя кого-либо другого. Да и не хотел я этого шутовства, ибо уже успел побывать в сражениях, добыв себе знатное имя и славу.

– Но ей были безразличны и знатность, и слава, – вставил Арман.

– Она сразу подошла ко мне и взяла под руку. Серебристо-золотые волосы из-под черной кружевной мантильи с высоким гребнем, озорство васильковых глаз в прорезях узкой черной маски, карминовый ротик с чуть оттопыренной нижней губой, а кожа – нежна как сливки, прозрачна, будто туман на утренней воде. И крошечный башмачок, что скрытно выглядывал из-под широкой сборчатой юбки.

– Не снизойдет ли прекрасный лицом и отважный духом кавалер всех военных орденов к простой служанке? – спросила она. Потянула меня к танцующим, и мы сделали круг. Два круга веселого танца с фигурами, что позже ославили деревенским. Три круга. И расстались, довольные и почти пресыщенные друг другом.

– А в то свое пребывание ты успел узнать, кто она была – та нарядная крестьяночка?

– Да. Сама королева Готии, – ответил рыцарь. – Мариа-Тонья. Юная супруга недалекого и доброго властелина, который позже родил с нею двух прелестных дочерей и трех сынов, но не сумел защитить ни страны своей, ни своей семьи от грандиознейшего из маскарадов, что на сей раз затеяла сама готская чернь.

Я понял. Уж эту-то историю пересказывали в нашей маленькой семье на все лады. Как новая «долгоштанная» знать убила сначала короля, потом королеву, а потом передралась за власть в разоренной стране. И как вестфольдская гильдия получала заказ за заказом, потому что хотя бы эта почесть полагалась низверженным – быть казненными широким мечом, а не позорной железной удавкой, какая была в ходу в Готии для всех прежних и новых сословий без разбора.

И да, я вспомнил, как рассказывал мне дед о безымянном кавалере Пурпурной Лилии, что пытался спасти царственную чету, но проиграл. Хотел отвести незавидную участь – быть выданной замуж за выскочку первого министра – от старшей дочери. И под конец увез младшую, чтобы выдать ее за своего приемного сына, молодого короля.

– Королева узнала и вспомнила тебя, благородный господин, – говорил меж тем Сейфулла. – Она помнила тебя всегда. Но пять раз испытанные родильные муки, три смерти нежных сыновей, едва покинувших свои пелены…

– Она стала некрасива, – с горечью ответил Олаф. – Но что это значило для моего сердца? Она говорила, что недостойна моих забот, ибо провела всю свою жизнь подобно беспечному мотыльку; что устала от напраслин, какие навалились на нее под конец, и ждет конца своим скорбям. Что меня настигла великая удача – самому стать почти королем, и не след мне расточать себя на всякие безрассудства. Что мужчины стареют не так быстро, как их подруги…

– Но тебе было всё равно, – продолжил Арман, когда рыцарь запнулся на последнем слове. – Ты ведь с готовностью бы отдал жизнь за королеву – ту юную девушку, что до сих пор скрывалась в ней под обветшалым покровом?

– Да, – ответил Олаф. – Потому что был должен и другой властительнице, чье счастье оборвалось в моих руках.

Продолжить эту беседу мы пятеро не смогли, потому что явился громогласный капитан и погнал меня и Грегора к фурам, которые везли разборный эшафот, заявив, что завтра спозаранку мы отправимся к самой главной крепости предателя под названием Вробург. И что наше дело также надзирать за исправностью этого сооружения в теченье не такого уж короткого пути.

А чтоб мы охотнее шевелились, выдал дневное довольствие деньгами и в придачу – съестными продуктами.

Ну, мы с монахом пошли ночевать на бревнах под тугой холстяной покрышкой. А врача и дворянина оставили для охраны высокородного пленника, взяв с них слово, что тревожить его воспоминаниями пока не будут. Вот маковой настойки – этого, пожалуй, нальют немного в его ночной кубок.

На следующее утро, очень рано, обоз тяжко двинулся вслед за армией. В каждую фуру было запряжено цугом по двадцать тяжеловесных меринов со щетками на ногах – кажется, еще более мощных, чем наш любимый Черныш. С ними еле справлялись обученные конюхи, и хорошо, что на нас не взвалили и этой обязанности.

Так что мы радостно воссоединились со своими товарищами и своим подопечным.

В оглобли фургона завели гнедого першерона, который плавным неторопливым шагом поспешал за передними всадниками, а наших скакунов прицепили сбоку на длинной шлее, ибо в них пока не было нужды. Мы запрыгнули на подножку уже на ходу и сразу начали изучать обстановку. Рыцарь уже так взбодрился, что ел свой пшеничный кулеш сидя и во время еды перебрасывался кой-какими словами с Арманом. Я так понял, юный красавчик с редким пушком над верхней губой и оттого куда более похожий на женщину, чем на мужа, вызывал у него куда меньше опасений, чем прочие.

– Мы будем вспоминать? – спросил он, едва я собрал ложки и общий котелок, в котором Сейфулла готовил зараз крупу и баранину. Надо сказать, что ели мы четверо по-походному, отдельная посуда была только у благородного пленника – чтобы не надрывать его гордость невольным побратимством… сами понимаете, с кем.

– Ты уже не можешь вспоминать один? – задал Туфейлиус ему встречный вопрос. – Тогда слушай.

И снова запел ребек в руках Шпинеля, вновь послышался голос Сейфуллы, на этот раз почти торжествующий: