Чтение онлайн

– Не было ничего этого в той темнице, где царица моих дум ожидала суда, – с горечью проговорил Олаф. – Ни небес, ни цветов и плодов, ни тонкорунных отар, ни конских табунов, ни орлов, парящих в небе. Только сырость, грязь, теснота и уколы мелочных унижений.

– Было, – ответил Туфейлиус. – Разве не писала тебе твоя королева, что в бездне души своей обрела утешение, вернейшее всех прочих?

– Откуда ты знаешь? Я получал от нее клочки торопливых посланий, но думал, что она безумна… Ведь по складу ума и души была она еще ребенком.

– Несмотря ни на что, – кивнул Грегор. – Сказано: пустите детей приходить ко Мне, ибо их есть Царствие Божие…

– Я видел ее на суде, – почти не слыша никого, продолжал наш пленник. – Купил задорого пропуск. О, душа ее так и осталась наивной. Когда судьи спросили ее, как могла она тратить тысячи и тысячи гольденов на возведение своего Дворца Пастушки, когда бедняки страны голодают, она ответила: «Я хотела, чтобы на этой земле стояли не одни гордые замки и нищие лачуги. Разве мой Дворец не красив, как воспоминание о самом Небе?»

– А ведь твоя королева оказалась права, – ответил монах. – Провидение сохранило в Готии мало нерушимых замков, но Дворец, поруганный и едва не уничтоженный, чудом восстал из пепла во всем великолепии узорных обоев, резной мебели и золоченых игрушек. Своего парка, цветников и фонтанов. И произошло это в считанные годы.

– Так говорит монах? – с нарочитой грубостью рассмеялся я. – Ты же должен был защитить бедняцкие интересы.

– Мы, Ассизские малые братья, лучше всех понимаем, что не так страшна нищета плоти, как оскудение духа. А что потребно духу человеческому более, чем красота, подобная райской?

Нет, он точно молодец, этот Грегор. И красноречию его непонятно где обучили – неужто в коридорах Супремы?

– И там, в раю, земном или небесном, надеялась твоя королева – обе твоих Королевы – свидеться с тобой, верно? – со страстью проговорил Арман, снова тронув смычком податливые струны.

– Я не верил в это, пойми меня, мальчик. Не верил ни тогда, ни сейчас. Ведь я и на… на демонстрацию исполнения приговора получил билет. Да что там! Половина готской столицы прильнула в тот день к окнам. Когда с торжеством привезли на главную площадь короля – в траурной черной карете, запряженной двумя вороными, с кучером и сопровождающим карету конвоем, – народу было, говорят, вполовину меньше. А ей, возлюбленной моей души, было сказано, что после смерти ее короля она не имеет права на какие-то особые почести. В грязной телеге палача ехала она, прислонясь к позорному столбу, и лишь из сострадания тот убрал скамью старым куском ковра. Руки у нее были уже связаны, остриженные на затылке волосы убраны под чепец, и лишь чиненное-перечиненное белое платье было на ней в тот час.

А пока Олаф проговаривал это, будто стремясь вытолкнуть из себя боль, преодолеть недуг, Сейфулла тихонько напевал себе под нос:

– В словах твоей песни, врач, есть некое лукавство, – вздохнул Олаф.

– Разве плохо? Ведь и в готской королеве оно было. Даже тогда. Даже там. Но уж об этом ты ведаешь лучше меня, не правда ли?

– Я видел. Одну услугу ей и правда оказали – по чистой случайности. Исполнителем приговора оказался жалованный дворянин. Может быть поэтому, но, может, по своей обычной доброте палач нагнулся и придержал мою королеву за локоть, когда она поднялась на эшафот вслед за ним. Только это не помогло: она оступилась и воткнула острый каблучок ему в ногу. «Ах, я вовсе того не хотела, мейстер, простите великодушно!» – воскликнула она тихонько, упав к нему в объятия. Но я… Я стоял неподалеку и встретился с ней глазами. И один изо всех, пожалуй, слышал иные ее слова: «Еще двое сильных мужей на моем счету…» И тотчас же всё стало белым и алым перед моими глазами, как цветок твоей песни, лекарь. Как поднятая помощником… как ее голова… с бледными щеками и яркой кровью понизу…

Тут мы были вынуждены прерваться. Ибо прежнее тихое безумие снова овладело рыцарем Олафом, так что мы снова боялись его потерять.

Только два вопроса задавал я себе то время, пока мы молча ехали вслед за солдатами: неужто мир так тесен? И так ли часты в нем благородные казнедеи?

Армия шла и шла через леса, долины и взгорья – неторопливо, как горный ледник, и так же замораживала всю зеленую и алую жизнь вокруг. Начались дожди, и теперь мы пятеро безвылазно теснились в передвижном домике, изредка выплескивая в дождь полную ночную посуду или выполосканную миску. Или все мы вылезали наружу, чтобы подтолкнуть наш экипаж: лошади и мул были впряжены в него пристяжными, тяжелые двойные цепи нашего пленника закреплены скобой, приклепанной к стальному остову, чтобы можно было за него не беспокоиться.

А фуры со своим жутким грузом неуклонно шли в тылах армии, насмерть разбивая глинистую дорогу копытами и колесами и прорезая в ней борозды, что не годились для посева.

От скуки я неторопливо обматывал рукоять своего меча мягким телячьим ремешком – чтобы рука не проскальзывала. Шпинель разминал пальцы, что, как он раньше жаловался Грегору, слегка побаливали от постоянной сырости. Сам Грегор под руководством Сейфуллы затевал из муки, яиц, свежей брусники и сливок что-то вроде вареного в котелке пирога и громко уверял всех собравшихся, что получится вкусно до невероятия. Туфейлиус поддакивал, что да, не зря он улещивал новую маркитанточку, что со вчерашнего дня увязалась за армией, продать ему кое-что из припасенного для особых покупателей. Типа генералов и бабских старост.

А также мы, наконец, решили сменить железные оковы рыцаря на более легкую и крепкую снасть, что не натирала бы так запястья и лодыжки. И заодно поддеть под стальные браслеты новую рубаху и камзол.

Отчего вы все со мной так возитесь – вам же казнить меня приказано, – сказал тогда Олаф. – Если не вовсе пытать перед этим.

– Убить, да и мучить, можно лишь живого, а не мертвого, – коротко заметил я тогда.

Пусть хорошенько обдумает мои слова…

И вот снова, точно поддразнивая пленника, тихо звучит от дорожной тряски ребек. И вновь говорит Сейфулла, как бы для себя одного:

– Был у меня учитель, что любил повторять: «Я знаю, что хранится в Благородном Коране». Это значит, что он следует сокровенной сути писаний, а не букве, и все ученики его понимали смысл сказанного им. Все, кроме одного новичка. Тот как услышал поговорку, тотчас перебил моего хакима словами: «А что хранится в твоем Коране?» Тогда тот, не задумываясь, ответил: «В моем Коране? Да всего лишь сухая роза и письмо от моего друга Абдуллы».

– И в чем суть? – спросил Арман. – Тот новичок – он был так наивен или, напротив, так непроходимо умен?

– Ты спросил хорошо, – ответил Туфейлиус, – ибо друг – имя тому, кто служит Богу на равных. Всю великую Книгу он умеет прочесть, как посланье великой любви. А роза… Что означает роза – вы, дети иной Книги, знаете не хуже нас.

– Любовь, – ответил Шпинель. – Любовь и тайну.

– Она говорила мне, что старая любовь сохраняется, точно сухая роза в молитвеннике… – внезапно вступил в разговор наш рыцарь. – А новая – всегда как лепесток, что сронила белая роза при жизни… Живой лепесток погибшей розы.