Чтение онлайн

Глаза Кати на это только закатились в возмущении, она нетерпеливо выдохнула и помотала головой, замолчав и откинувшись на спинку сидения.

Обхватив рюкзак и опершись спиной на стык между сидением и стеной, я в полудреме покачивался в вагоне. За окном в пустыне стали чаще попадаться камни и скалы. Кое-где молчаливыми исполинами, торча из барханов, проплывали руины, как напоминание о былом величии цивилизации. Ада не вернулась, видимо, ушла в вагон-столовую. Миха и Катя тоже дремали.

Расслабленной рукой я скользнул в рюкзак и достал баклажку. Отпив, убрал обратно и покосился на сохранный артефакт, который в темноте рюкзака подсвечивается светло-голубым. Пчелы в середине геля умиротворенные, будто не от них зависит судьба всего биоценоза Земли. Да и куда им о таком беспокоиться. А мне — в самую пору. Только идей пока примерно чуть больше, чем ноль. Ломиться на север, ориентируясь только на сказки Никифора дело заведомо прогарное. Но сидеть и ждать, как говорят, у бархана пыльную бурю, значит тратить ценное пчелиное время. А его Никифор обозначил очень конечным.

Почесав лоб, я накрыл артефакт с пчелами нижним бельем и, застегнув рюкзак, откинулся на спинку. Катя открыла глаза и посмотрела внимательно и с пониманием.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Как выкручиваться, — честно ответил я.

Она вздохнула.

— Надо делать, как сказал дед Никифор…

— Говорить, Катенька, не мешки ворочать, — заметил я. — Сказать он сказал. Но без конкретики, маршрутов и направлений его слова не больше, чем детская байка.

— Что же делать-то тогда? — охнула Катя с досадой и сцепила пальцы на коленях так сильно, что тонкие косточки побелели.

— Есть у меня кое-какие варианты.

— Поделишься? — спросила она и подняла на меня ясные, изумрудного цвета глаза.

Я кивнул.

— Позже.

По зажатым плечам, вытянутой спине и губам, которые Катерина время от времени кусает не сложно догадаться — она хочет ехать на север, причем со мной. Но ответственности за пчел и так предостаточно, если тащить за собой еще и девушку нагрузки добавится, а профита нет. Миха в этом вопросе куда эффективнее. Но Катю я одну бросить тоже не могу, так что придется оставить и его, что бы защищал.

Солнце тем временем стало клониться к горизонту, разливая расплавленное золото на барханы, которые выступают из тела пустыни, как спины громадных рыб. О рыбах много статей на этаже обучения, их я читал, когда опекун подключал смартфон к общей базе. Эти рыбы вообще-то не рыбы, а млекопитающие, размером больше человека в восемнадцать раз. Они почти не пострадали от исчезновения пчел, только ушли дальше от берегов, чтобы меньше сталкиваться с судами Лютецкого. Он ведет отлов рыбы, для прокорма Красного града и продажи, но, учитывая скорость отлова, процесс этот в перспективе закончится.

— Замедляемся, — заметила Катя, глядя как солнце опустило край за бархан.

Я прислушался, но только через пару минут ощутил, как покачивания вагонов стали плавнее, а стук колес размеренней.

— В тебя измеритель встроен? — хмыкнул я впечатлившись.

На это она загадочно улыбнулась и, поморгав пушистыми ресницами, снова отвернулась к окну. Поезд некоторое время замедлялся, а когда пополз совсем неспешно, из мегафона над дверью прозвучал голос проводника.

— Внимание, пассажиры, мы прибываем к песочной станции сорок пять. Стоянка сорок минут, просьба от вагонов далеко не отходить и соблюдать технику безопасности. Ждать никого не будем.

Через десять минут послышался скрип колес о рельсы, шипение пара и клапанов, за окнами опустились облачка малинового пара, и поезд плавно остановился. Слева прямо из бархана торчит на бетонных сваях гранитная плита, сверху лист металла вместо крыши. Три человека ждут на станции, оглядываясь и переступая с ноги на ногу. Двое с небольшими сумками, а третий пассажир немолодая женщина с башней чемоданов.

Катя, уткнувшись носом в стекло, проговорила с изумлением:

— А где же лавочки? Поезд так редко ходит. Им что, на ногах ждать?

Я предположил:

— Возможно, сорок пятая станция не то место, где люди хотят сидеть на лавочках.

— Да не в этом дело, — возмутилась она. — Но можно же хотя бы немного позаботиться о людях.

Она поднялась.

— Ты куда? — спросил я.

— Пойду спрошу, почему на станции нет лавочек, — сообщила брюнетка деловито и перелезла через вытянутые ноги Михи, который все еще посапывает. — Колени разомну.

— То есть пока убегали, тебе разминки не хватило? — поинтересовался я и тоже поднялся, закидывая рюкзак на спину.

Она покачала головой со словами:

— Это другое. А ты чего встал?

— Думаешь, я тебя отпущу одну?

— Я взрослая девочка, — отозвалась Катя, но по улыбке видно, забота ей приятна.

Перешагивая Миху, я зацепил его коленку носком, детина всхрапнул и проснулся. Увидев нас в проходе, выпучил глаза и резко сел.

— Что такое? Приехали?

— Еще сорок пятая станция, — ответил я. — Спи.

Смачно хрустнув шеей так, что и мне захотелось, Миха потянулся и встал, сообщив:

— С вами выйду. Воздухом подышу.

— Раскаленным? — уточнил я со смешком.

Миха кивнул.

— Ага. А то от этой вентиляции нос замерз.

— На тебя не угодишь.

— Угодишь, — убежденно проговорил Миха. — Я привык к солнцу и жаре. А тут дубак, у меня вон, пупырки.

Для пущего эффекта он поднял локоть и продемонстрировал трицепс в крупной гусиной коже.

Из вагона мы спрыгивали на перрон по очереди. Песок сухо хрустел под ботинками, пустынный ветер завывал протяжно и заунывно, но шипение локомотива бодро разбавляло эту мелодию барханов.

Выпятив грудь, Миха сладко вдохнул сухой воздух и проговорил, расплывшись в довольной улыбке:

— Вот это я понимаю. Тепло, хорошо. А то от холода кости не шевелятся и мышцы дубеют.

Я размял шею и плечи, а Катя обернулась на детину и отозвалась:

— Можно подумать, ты в морозилке ехал.

— Чем не морозилка? — удивился Миха. — Я озяб, как голая девка на рассвете.

— Будто много ты видел на рассвете голых девок, — хмыкнула Катя и, потянувшись стройной фигуркой, зашагала к краю платформы.