Меделень
Шрифт:
– Почему ты смеешься, папа? - спросила Ольгуца.
– У меня мелькнула одна мысль!..
– А я знаю, какая!
– Ольгуца, пусть взрослые знают... А ты себе играй!.. Вернее, иди и пиши то, что тебе велела мама...
– Папа, ты на меня сердишься?
– Нет! За что?
– Значит, я была права. Merci, папа!
* * *
Дэнуц вошел в сад, крепко сжимая руку Моники, - так грозный муж ведет домой свою неверную жену. Моника послушно шла за ним, глядя в небо... Вечерняя заря была красная, точно опрокинувшаяся на небе корзина черешен.
Дэнуц знал, что он должен отомстить, но не знал, с чего начать. Гнев у него мало-помалу проходил. И это-то его и возмущало!
– Почему ты идешь так медленно? Ты что, не можешь идти быстрее? прикрикнул он на Монику, ускоряя шаг.
Моника пошла быстрее. Они почти бежали, словно на них вот-вот должен был хлынуть проливной дождь, а зонта у них не было.
– Куда мы идем, Дэнуц?
– Не твое дело!
"Сердится, бедняжка!" - посочувствовала ему Моника.
– Знаешь что? Побежали наперегонки, Дэнуц?
– Нет.
– Ну, тогда сядем на траву.
– Нет.
– Ну, как хочешь!
– Я так хочу!
– Ты сердишься на меня, Дэнуц?
– ...
– Почему ты мне не отвечаешь?
– ...
– Ты не хочешь со мной разговаривать?
– Нет.
– Тогда я уйду.
– Постой.
– Даже если я не хочу?
– Да.
– Как? Ты меня не пустишь?
– Не пущу.
– Дэнуц, что это значит?
– Ничего!
– Ты плохо воспитан!
– Ага, ты меня оскорбляешь?.. Ну, погоди, я тебе задам!
Резким движением он схватил ее за косы и дернул. Моника сжала зубы; глаза ее под насупленными бровями потемнели...
– Ты хочешь меня побить? - задыхаясь, спросила она.
– Да! - буркнул Дэнуц, не зная, как поступить с человеком, который разговаривает вместо того, чтобы драться и кричать.
И он еще раз неловко дернул ее за косы... И, не успев понять, почему косы вдруг выскользнули у него из рук, он почувствовал боль в пальце...
– Ой!
Моника отпустила его палец.
– Кусаешься? - грозя кулаками, спросил Дэнуц.
– И царапаюсь.
Взгляд Моники и ее поднятые руки заставили его отступить. Совсем другая Моника стояла перед ним, защищая прежнюю.
– Я с девчонками не дерусь!.. Иди домой и скажи, что я тебя побил, сказал он с вызовом. Он был очень бледен.
– А я не ябедничаю... как ты наябедничал на Ольгуцу. И я еще тебя пожалела, вместо того чтобы встать на ее защиту... Поделом мне! - всхлипнула Моника, вытирая рукавом глаза.
– ...Ты обиделась? - в растерянности спросил Дэнуц, видя, что она плачет.
– Не разговаривай со мной.
Дэнуц долго глядел на светлые косы, которые вздрагивали на спине у Моники... Потом он потерял ее из виду.
"Лучше бы поиграли в лошадки, - вздохнул он, понимая, какими прекрасными вожжами могли быть косы Моники и как трудно ему теперь будет вновь завладеть ими. - До чего же я был глуп..."
Вдруг он опять почувствовал боль в пальце: Моникины зубки оставили болезненный след.
"...И я не побил ее!"
– Почему она назвала меня ябедой? - крикнул он с досадой и топнул ногой... - Ну, я ей покажу! Белобрысая! - И Дэнуц обратил весь свой гнев против спелого абрикоса, потому что в саду, кроме Моники, только абрикосы были светлые.
* * *
Ольгуца вынула изо рта последнюю мятную карамель и положила на промокашку. Потом поплевала на новое перышко "алюминиум", опустила его в чернила, тряхнула им над промокашкой и старательно вывела на бумаге:
"Ольгуца права".
И так энергично подчеркнула фразу, что линия, вначале прямая, в конце превратилась как бы в две тонкие рельсы, точно экспресс, который по ним шел, сорвался в пропасть. Ольгуца посмотрела на них с явным удовлетворением... Она еще раз обмакнула перо в чернила и каллиграфическим почерком принялась писать одно за другим утверждения... Красные виражи ее языка, который все сильнее и сильнее высовывался наружу, сопровождали черные виражи пера... После десятого утверждения Ольгуца нахмурилась, раздраженная теми двумястами отрицаниями, которые ждали своей очереди в черном гнездышке хрустальной чернильницы... Пахло чернилами.
Ольгуца опустила ручку и принялась дергать себя за нос.
И снова взялась за перо. Под каждым словом последнего утверждения она выводила кончиком пера две прямые кавычки. Под ними - другие, и еще другие, и еще... Движение пера доставляло ей радость. Она как бы скребла им бумажный лист. Постепенно бумага до самого низа наполнилась ярко-синими жучками.
Но это не удовлетворило ее. Она снова отложила ручку, снова подергала себя за нос. Взяла мятную карамельку и положила в рот. Начала делать пальцами шведскую гимнастику, сжимая и разжимая пальцы, сжимая и разжимая...
И вдруг послышался как бы щелчок кастаньет, пальцы хлопнули, с силой ударившись о ладонь. Мятная карамелька хрустнула на зубах. Ручка поднялась вверх и вдохновенно опустилась на нетронутый лист бумаги:
"Ольгуца двести раз неправа".
Ольгуца с жалостью посмотрела на этого представителя двухсот отрицаний как на немого полномочного поверенного. Она специально сделала орфографическую ошибку, написав "неправа" в одно слово.
"Ольгуца сто раз права".
И она с гордостью посмотрела на прекрасно и грамотно написанное выражение ста утверждений. Провела внизу черту, произвела вычитание и написала:
"Ольгуца сто раз не права".
Таким образом, у нее получилось сто отрицаний. Прекрасно!
Но оставалось еще сто... Хорошо! Коли так?!.
"Ольгуца сто раз не права,
а Плюшка
вообще не прав".
Ольгуца перевела дух, глядя на эпитафию своему наказанию... Дверь тихонько отворилась... Моника вошла в комнату, опустив глаза, держа руку у рта.
– Моника, посмотри, что я написала!
– Ольгуца, - сказала Моника, позабыв снять шляпу, - я тебя предала.