Меделень
Шрифт:
– Подуй, Ольгуца, чтобы простыло.
В блюдечке поднялась коричневая буря, на скатерть выплеснулась кофейная волна.
– Ольгуца! Сегодня я постелила чистую скатерть.
– Мамочка, - спросила Ольгуца, покончив с кофе, - а почему, когда у тебя прольется кофе, ты говоришь, что это к деньгам?
– Потому что так говорят.
– А почему же ты сердишься, если я проливаю?
– Благодарю!
– Не за что, мамочка! Merci, папа! Пошли, Моника!
Когда они остались одни, Герр Директор расхохотался.
– А что за учительница у Ольгуцы?
– Чудесная девушка.
– Трудно ей приходится!
– Представь себе, нет! Конечно, уроки превращаются в беседы, и отношения у них скорее товарищеские. Ольгуца угощает ее чаем или вареньем, а учительница Ольгуцу - полезными рассказами... К тому же она учится легко и охотно: единственное хорошее качество, доставшееся ей от Фицы Эленку!.. И я уверена, что дружба с Моникой должна несколько смягчить ее нрав.
– Как жаль! - вздохнул господин Деляну.
– Жаль?! Подумай сам, ведь она девочка, а не гайдук!
– Да, да. Но Ольгуце это идет... Если бы Дэнуц был как она...
"Дэнуц попроще: он похож на свою мать".
– Вообрази, Григоре, эту любезность преподнесла мне одна ваша приятельница детства... вероятно, ваше общее увлечение.
– Кто? - спросил, смеясь, Герр Директор.
– Домнишоара Добричану.
– Она еще жива?!
– Душа моя, ей столько же лет, что и вам!
– Бедняжка Профирица! То, что исходит от нее, не должно тебя огорчать. Уж ей-то уготовано место в царствии небесном. Она была весьма неравнодушна к Йоргу...
– Только неравнодушна?
– Кто знает?! Ты и Дэнуц не в ее вкусе! Ей нравятся люди задиристые и острые на язык. Сама-то она кроткая, как ягненок. Но ей по душе тореадоры!.. Бедняга! Йоргу, ты помнишь, какие ты ей говорила дерзости?
– Да... Бедняга!
– Дорогие мои, - начал Герр Директор, протирая монокль носовым платком, словно ему предстояло сражение и основным его оружием были глаза, - раз уж зашла речь о Ками-Муре и пробил час отъезда...
– Уже?
– Если вы сами не выставите меня отсюда, это сделает осень... И поскольку, как я уже говорил, приближается отъезд, я бы хотел выяснить один вопрос, который меня серьезно занимает. Каковы ваши планы насчет Дэнуца?
– Как? Все очень просто, - быстро ответила госпожа Деляну. - Мы отдадим его в гимназию.
– И?
– Точка.
– Быстро же ты ставишь точки!
– Я не понимаю, куда ты клонишь?
– Погоди... В какую гимназию вы собираетесь его отдать?
– В пансион.
– Живущим?
– Ой, Григоре? Да разве это возможно!.. Приходящим, конечно.
– Йоргу, что ты на это скажешь?
– Я совершенно согласен с Алис. По-моему, все ясно, как апельсин.
– Вовсе не ясно!.. Сколько лет Дэнуцу?
– Одиннадцать, разве ты не знаешь?
– Прекрасно. Значит, он уже большой мальчик.
– Дитя!
– Нет, нет! Мальчик. И несчастье состоит в том, что для тебя он всегда будет ребенком.
– Это естественно. Я его мать.
– Очень хорошо и даже похвально. Ничего не скажешь: ты прекрасная мать.
– Цц!
– И именно поэтому не годишься для воспитания мальчика.
– Ой!
– Послушай, Алис, давай поговорим серьезно. На карту поставлено будущее твоего единственного сына и единственного продолжателя нашего рода. Ты прекрасно знаешь, что я люблю твоих детей. Так ведь?
– ...
– У меня детей нет. Бог уберег меня от женитьбы, а уж теперь я и сам сумею уберечь себя. Так что моя любовь... и все остальное принадлежит вашим детям. И моя единственная радость - другие назвали бы это идеалом, но я человек скромный - состоит в том, чтобы увидеть их людьми... более достойными и цельными, нежели мы. А мы, слава Богу, тоже не из последних...
– И? - вышла из терпения госпожа Деляну.
Герр Директор закурил новую папиросу.
– Поверьте, что все, что я говорю, давно продумано и взвешено в этой лишенной поэтических кудрей башке... Я вас спрашиваю: что выйдет из Дэнуца, если он будет учиться в гимназии, как этого хотите вы?
Госпожа Деляну пожала плечами.
– Милый мой, что получается из детей, выросших в хороших условиях, под надзором родителей? Ответь ты более определенно... если можешь.
– Думаю, что могу. Пустое место!
– Григоре!
– Ты сегодня определенно не в духе, - сказал господин Деляну с улыбкой и в то же время с некоторым беспокойством в голосе, словно услышал собственную мысль, которую глубоко прятал и которую высказал другой человек.
– Я вовсе не шучу и не предрекаю беду. То, что я сказал, я могу вам доказать математически, с карандашом в руке.
– Вот вам, пожалуйста... ты сделался пророком!
– Нет, Алис. Ты напрасно сердишься. Я уверен, что и Йоргу думает то же самое: правда?
– Милый Йоргу, ты честный человек: любишь детей, жену, но, скажем прямо, ты человек с ленцой, истинный молдаванин. Этим все сказано... Предположим, что у тебя прохудилась крыша. Вместо того чтобы заняться ее починкой - что на некоторое время отвлечет тебя от привычной жизни, - ты предпочтешь пить горькую, лишь бы позабыть, что с минуты на минуту крыша может обрушиться тебе на голову. Верно?
– Возможно. Только, к счастью, крыша нашего дома в порядке.
– Хорошо. Забудем про крышу. Предположим, что пуговица на твоих брюках висит на ниточке, а ты не укрепляешь ее, потому что надеешься на случай и твердо уверен, что случай занят одним: крепостью нитки, на которой держится пуговица. А в тот день, когда она обрывается, ты становишься пессимистом и слагаешь душещипательные стансы о людях, обиженных судьбой, - вместо того чтобы пришить другую пуговицу... Ты полюбуйся на Яссы, наши Яссы, Яссы! Это город, в котором есть поэты, но нет городского головы, потому что городской голова - тоже, естественно, молдаванин. Вся деятельность городского головы сводится к созданию все более и более поэтичных и печальных руин, питающих воображение поэтов, все более и более пьющих, разочарованных и нищих... Дорогие мои, молдавская леность начинается с молдавской речи и заканчивается молдавскими делами. Разве вы не видите, что наша речь создана для женщин и для болтунов! Приятная на слух - это верно - и протяжная невероятно, угнетающе протяжная! И какая-то приглушенная - так беседуют, сидя у жаркой печи со слипающимися от сна глазами, вполголоса, в перерыве между двумя чашечками кофе с щербетом. Речь валахов вульгарна: бесспорно. Груба: тоже верно. Но это живая речь. Слова звучат энергично, как перед битвой. Кажется, что у того, кто их произносит, есть мускулы, крепкие мускулы, и такие же крепкие нервы... Поверьте, все, что я говорю, я говорю с горечью, потому что люблю Молдову... Но ведь даже эта любовь к Молдове пронизана жалостью, как к бедному старику, беспомощному и в то же время достойному. Кстати, молдаване, говоря о Яссах, восклицают: "Старый наш город! Бедные Яссы!" Все оплакивают его, и все требуют от других сострадания к старой столице Молдовы. Скажи мне, Йоргу, разве ты не чувствуешь себя молдаванином?
– Конечно, старина, ведь мы с тобой братья!
– Мы братья... Да. Хотя мой молдовенизм получил здоровый привой...
– Монокль?
– Если бы я остался жить в Молдове, то носил бы его, как говорится, глубоко засунутым в брючный карман.
– Ты преувеличиваешь!
– Вовсе нет!.. Ты вспомни, ведь в шестом классе гимназии я сочинял стихи!
– И?
– И уже закладывал в ломбард свою энергию.
– Все мальчики проходят через это.
– Особенно в Молдове... и, к несчастью, терпят крах.