Меделень
Шрифт:
Али бегал по берегу и отчаянно лаял. После первого выстрела он помчался вперед, после второго - отбежал назад, с каждым разом все яростнее лая. Казалось, что он борется с комарами: он слишком велик, они - слишком малы.
– Перерыв! Подведем итог! У Моники два лея; у Дэнуца - пять, у Ольгуцы восемь... Твоя очередь, Дэнуц.
– Тсс! Герр Директор! Фица.
На лиловом от вечернего неба пруду воцарилась тишина. Только тростник у берега тихонько вздыхал.
– Ольгуца, стреляй ты, я не вижу, - прошептал Дэнуц, освобождаясь от ружья.
Ольгуца взяла у него ружье, даже не слушая брата. Щеки у нее горели, как тогда, когда она вошла в комнату Фицы Эленку. На этот раз все лягушки умолкли, был слышен только голос той, что сидела на ивовом пне.
Откуда доносился ее голос?.. Оттуда или отсюда?.. В тишине, в синем сумраке, из-под земли черными полчищами выступали какие-то странные существа, а впереди шел кто-то невидимый, с хриплым, грубым и глухим хохотом.
– Али, иди сюда! Подержи его за шею.
Это восклицание вернуло Дэнуца к действительности. Ольгуца опустилась на одно колено, облокотилась о другое и целилась, целилась, пока не увидела белое, словно кусочек луны, брюшко лягушки. Из сердца Ольгуцы и неподвижного ружья вылетела пуля... и попала в цель. Лапки Фицы жестом проклятия трагически взметнулись вверх. От удара пули, поразившей ее, лягушка упала в воду...
На христианском небе всходили звезды.
– Браво, Ольгуца! Снайперский выстрел! Ты заслуживаешь охотничьего ружья.
– Ольгуца, я отдам тебе свое, - предложил Дэнуц в порыве щедрости.
– Merci, оставь его себе. У меня будет собственное охотничье ружье.
– Ольгуца, я выиграл пари. Вернее, ты его выиграла. Пирожное со взбитыми сливками от мамы и флакон одеколона от меня!
– Герр Директор, никак нельзя было ее упустить. Я должна была убить лягушку.
– Почему, чертенок?
– Так... Потому что я ее боялась, - громко ответила Ольгуца, так чтобы ее слышали и те Ольгуцы, которые остались в прошлом.
Такова была эпитафия обеим Фицам.
В преддверии осени мелодии сна в летнюю ночь звучали особенно громко и весело. Дудочки и флейты, волынки, кобзы и скрипки, колокольчики, виолы и однострунная виолончель болотной выпи на разные голоса распевали песни в честь серебристой и ясной вечерней зари. Еще не взошла луна; солнце давно закатилось. Высоко в небе дрожала одинокая, словно попавшая в паутину звезда.
Дэнуц с опущенным дулом вниз ружьем открывал шествие. Звонкий лай Али возвещал о победе.
...Император в полном одиночестве возвращался с поля боя. Войско оставалось далеко позади, словно лес, готовый жить или умереть под ударом топора... Бедный император! Он один жертвовал жизнью ради своих воинов и своего государства. Какой замечательный император! Какой храбрый император! Честь ему и хвала!
– Дядя Пуйу, где ты?.. Али! Али! Эг-гей!
Впереди было сельское кладбище, позади пруд с Фицей Эленку. Но возле пруда был дядя Пуйу. И Дэнуц с ружьем наперевес помчался назад.
– Герр Директор, почему я не мальчик?
– Так было угодно Богу!
– Богу!
Герр Директор атеистически улыбнулся звездочке в небе.
– Или аисту.
– Аисту!
– А кому же еще? - осторожно спросил и сам себя переспросил Герр Директор.
– Маме, Герр Директор. Я совершенно уверена.
– Ну, стало быть, так угодно было маме и папе, - скрупулезно уточнил Герр Директор.
– Нет. Только маме.
– Но почему именно маме?
– Чтобы преследовать меня.
– Ну уж!
– Да, да. Почему она не сделала Плюшку девочкой?
– Оставь его в покое, чертенок! Что тебе еще нужно? Ты у нас теперь мальчик: у тебя есть брюки.
Ольгуца горестно вздохнула.
– Я не мальчик.
– Почему, Ольгуца? Чего же ты еще хочешь?
– Не знаю!.. Но я знаю...
– Разве ты не гордишься тем, что будешь как мама?
– Мама совсем другое дело, Герр Директор. Маме это нравится.
– А тебе?
– А мне нет.
– Тебе нравятся мальчики, Ольгуца?
– Мне?! Я их не выношу.
– Тогда почему тебе хочется быть мальчиком?
– Я не хочу быть девочкой.
– Тогда кем же ты хочешь быть?
– ...Вот видишь, Герр Директор! Я говорю глупости, потому что я девочка.
– А ты, Моника? - спросил Герр Директор, взвешивая на ладони ее косы.
– ...Я бы хотела быть, как tante Алис.
– Ты ее любишь, Моника?
– Да.
– А меня?
– Еще бы, Герр Директор, - уверила его Ольгуца, - ведь Моника мой друг.
Они проходили мимо стогов сена, которые выстроились в ряд, словно горделивые куличи, только что вынутые из печки жаркого лета.
– Моника, ведь ты устала, правда? - тоном, не допускающим возражений, сказала Ольгуца, замедляя шаг.
– Немножко!
– А ты, Герр Директор?!
– Мы ведь уже почти пришли.
– Герр Директор, милый, нам еще далеко... и я хочу тебя кое о чем попросить.
– Я в твоем распоряжении.
– Но обещай, что сделаешь.
– Не уверен.
– Скажи, что да, Герр Директор.
– Скажи, что ты хочешь.
– Скажу, если пообещаешь сделать.
– Говори.
– Значит, обещаешь?
– Ну, предположим!
– Давай отдохнем, Герр Директор. Смотри, Моника уже выбилась из сил.
– А что скажет мама?
– Она будет нас ждать.
– С хворостиной.
– Напротив, с горячей и вкусной едой, потому что мы выиграли пари.
– Так и скажи ей!
– Конечно. Я ей скажу.
– Сядем посидим... Но где же Дэнуц?.. Дэнуц... Дэнуц! Ками-Мура, стоп!
"У-ууу... тра-раа... оо-оооп", - протяжно откликнулось эхо.
– Дядя Пуйу, я пойду поищу его, - вызвалась Моника, испугавшись того, что Дэнуц, возможно, заблудился.
– А тебе не будет страшно?
– Не-ет, - солгали губы Моники, и тут же опровергли эту ложь ее вспыхнувшие щеки.
Стиснув зубы и сжав кулаки, Моника помчалась на поиски. Кромешная тьма ослепила ее. Чем дальше уходила она, тем быстрее бежала. И страх черным сверчком пронзительно кричал в ее душе: Дэнуц, Дэнуц, Дэнуц...