Чтение онлайн

Из дома я выполз как вор, пригнувшись и подозрительно вглядываясь в каждого встречного. Ксения предложила составить мне компанию, но я приказал ей остаться дома. Второй выпуск новостей, в котором говорилось о том, что правительство планирует ввести продовольственные карточки, подкосил ее окончательно.

Прохожие, такие же сгорбленные, как и я, отвечали мне такими же косыми взглядами. Люди – их было совсем немного – шли быстро и не дыша, будто протискивались в узком коридоре между пьяными хулиганами. Так ходили только беженцы из фашистской Монголии, и то неделю-две, пока не привыкали к тому, что их никто не схватит и не бросит в застенок.

Сначала мне почудилось, что над Москвой навис туман: дома были серыми и какими-то влажными, улицы жаждали уборки и солнечного света. Потом я сообразил, что во всем виновата реклама, вернее ее отсутствие. Привычные транспаранты и щиты исчезли, остались только ржавые рамы вдоль проезжей части. Машин почти не было. Даже деревья тяготились своей осенней наготой и от этого казались еще более убогими и совсем черными.

У магазина «Автозапчасти» копошились двое рабочих. Тот, что повыше и помоложе, стоял на складной дюралевой лестнице и колотил молотком по ярко-красной вывеске над входом. Я деловито поздоровался. Он посмотрел на меня сверху вниз и шумно утер нос.

– Сигаретой не угостишь? – Спросил второй, сидевший на деревянном ящике.

Я полез в карман, но вспомнил, что оставил почти полную пачку на лавке в две тысячи первом. Дома сигарет не нашлось; сегодня было первое утро, когда я не покурил перед завтраком.

– А что, магазин закрывается?

– Почему закрывается? Оформление меняем, как положено. Теперь на двух языках будет – на русском и на английском.

– Зачем?

Мужик на стремянке перестал стучать и, сунув молоток за ремень, снял с кронштейна правую часть вывески.

– Ты че, парень, только проснулся? – Он спустился вниз и передвинул лестницу. – Как Ричард велел, так и делаем.

– А нам что? – Сказал второй. – Мы их не рисуем. Повесить? Пожалуйста. Убрать? Пожалуйста. Работа!

– Ты иди, куда шел, не мешайся тут.

Я приблизился к метро и растерянно остановился. На месте гомонливого рынка зябли пустые ряды. У перекрестка высилась пирамида из желтого песка. Несколько человек наполняли им брезентовые мешки. Неподалеку стоял голубой джип с большими буквами «UN» на двери. Это не мой город, не моя страна. Это не моя жизнь.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич!

Сзади неслышно подошел пожилой мужчина. С его шляпы тоненькой струйкой стекала вода. Дождь. А я и не заметил.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич, – повторил он, старательно выговаривая отчество. Незнакомец улыбался так заискивающе, что мне за него стало совестно.

– Здрасьте. Не припомню…

– Одоевский, – услужливо подсказал он.

Я подумал, что люди с такой фамилией не должны кланяться тому, кто им годится в сыновья.

– Хотел вот справиться, Михаил Алексеевич. Извините, вижу, вы не в настроении, но все же… Как там мое…

«Дельце», подумал я. Если он скажет «дельце», я плюну ему в лицо. Потому что Одоевские не должны…

– …заявленьице.

Он безнадежен. И как в тот раз, после выстрела Куцапова, я удивился: где я?

Не говоря ни слова, я направился в сторону «Покушай».

Внутри было пусто. За стойкой дремал усатый здоровяк в мятом фартуке. Дверь хлопнула, стекло в ней задребезжало, и человек сонно поднял голову. На его румяной физиономии возникло недовольство, но через мгновение оно сменилось подобострастием.

– О, какие гости! Михаил Алексеевич!

– А где Ян? – Спросил я, про себя отмечая, что никогда раньше усатого не встречал.

– Ян? – Озаботился тот. – Извините, не…

– Хозяин кафе.

Мужчина побелел.

– Так… я и есть хозяин.

– Ах, ну да.

– Михаил Алексеевич… уф-ф, так ведь и до инфаркта… – промямлил он. – Вам посмеяться, а у меня дети.

– Налей-ка ты мне водки.

– Водки? – Заулыбался он. – Вы бы, Михаил Алексеевич, лучше героину попросили. Или уж сразу атомную бомбу, – усатый несолидно захихикал. – Нет, мы люди честные. Законы уважаем. Они ведь для чего писаны – чтоб простой человек их соблюдал. Неукоснительно.

Слово «простой» он произнес с едва заметным ударением: кто захочет – расслышит, кто нет – пропустит мимо ушей. Я расслышал. И догадался, что с усатым нас разделяет не столько прилавок, сколько разница в положении. Как и с тем, в мокрой шляпе. С Одоевским.

Положение – у меня?

– Значит, водку не наливаешь. Ну, а поесть-то у тебя можно?

– Вы, Михаил Алексеевич, сегодня такой загадочный… Проверяете нашего брата? Это правильно.

– Нет, я серьезно. Кушать хочется. Написано же: «покушай».

– Приготовить, конечно, недолго, но если честно, Михаил Алексеевич… Я ведь не ожидал, что вы заглянете, – снова разволновавшись, залебезил хозяин. – Если б заранее – тогда другое дело…

– Короче, – оборвал я.

– Может, как всегда, обойдемся наборчиком?

– Давай как всегда.

Хозяин убежал в подсобку и вынес оттуда бумажный пакет, доверху набитый консервными банками.

– Вот так, за донышко, – заботливо проговорил он. – Порвется, не ровен час.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Ну что вы, Михаил Алексеевич! Обижусь.

– Бесплатно, что ли?

– Вы так спрашиваете, я прямо не знаю, – засмущался усатый. – Ведь я вас очень уважаю, мы все вас очень уважаем, поверьте.

– Послушай, скажи мне одну вещь. Считай за шутку, или как хочешь, – я поставил пакет на стойку и положил руку ему на плечо. – Кто я?

– Заступник наш, спаситель…

– Кто я такой? По должности.

– Ну, если угодно… Вы заместитель куратора муниципального района «Перово», Николая Трофимовича заместитель. Кланяйтесь от меня, как увидите. Очень все…

– Что еще за куратор?

– Уполномоченный наблюдателя по Восточному сектору, – испуганно проговорил хозяин.

– Какой наблюдатель, какого сектора? Рожай быстрее, что мне из тебя по капле выдавливать приходится?

– Восточного сектора. Наблюдатель ООН, мистер Ричардсон.

– Англичанин?

– Американец.

– Вот теперь ты мне скажи, мурло, откуда в Москве взялся какой-то Ричардсон?

– Не знаю. До него Баркер был.

– А до Баркера?

Усатый прищурился, сканируя меня своими холодными глазами. Маска лакейства вдруг спала, и за ней проступила горечь. Нормальное человеческое чувство. Я перегнулся через прилавок и прислонился лбом к его жесткой шевелюре.