Чтение онлайн

Провиниться перед законной женой – значит изобрести вечный двигатель.

Провал

Женщины, а в особенности женщины замужние вбивают себе в голову какую-нибудь идею совершенно так же, как втыкают иголки в свою подушечку для булавок, и сам дьявол – слышите, сам дьявол! – не способен ее оттуда извлечь; право вкладывать идеи в мозг, вытаскивать их оттуда и отправлять назад они оставляют только за собой.

Однажды Каролина возвращается от госпожи Фуллепуэнт, терзаемая ревностью и завистью.

Госпожа Фуллепуэнт, львица…

Это слово нуждается в пояснении. Сей модный неологизм соответствует нескольким идеям, впрочем весьма бедным, имеющим хождение в современном обществе; чтобы вас правильно поняли, употребляйте его, когда ведете речь о модной красавице.

Итак, наша львица каждый день скачет верхом, и Каролина загорается мыслью выучиться верховой езде[711].

Заметьте, что эта фаза семейной жизни Адольфа и Каролины соответствует тому, что мы назвали «Восемнадцатым брюмера супружеской жизни», и что они уже дважды или трижды затевали то, что мы назвали «Последней ссорой».

– Адольф, – говорит Каролина, – ты хочешь доставить мне удовольствие?

– Разумеется…

– Ты мне не откажешь?

– Если то, о чем ты меня просишь, возможно, я готов…

– Ну вот… началось… я уже слышу речи мужа… если…

– Да в чем дело?

– Я бы хотела выучиться ездить верхом.

– Но, Каролина, это же невозможно!

Каролина смотрит в окно и пытается выжать из себя слезу.

– Послушай, – продолжает Адольф, – разве я могу позволить тебе ездить в манеж одной? Разве я могу сопровождать тебя сейчас, когда на меня свалилось столько дел? Да что с тобой? По-моему, я привожу тебе доводы неопровержимые.

Адольф понимает, что придется нанять конюшню, купить лошадь, завести грума и пони для него; одним словом, он предвидит от львицыной прихоти много докуки.

Мало кто из мужчин, которые преподносят женщине доводы вместо того, чтобы преподнести то, чего ей хочется, дерзают спуститься вглубь малой бездны, именуемой сердцем, и оценить мощь бури, которая поднимается там в одно мгновение.

– Доводы! Да если вам нужны доводы, вот они, – восклицает Каролина. – Я ваша жена; а вы и думать забыли мне угождать. И потом, насчет расходов… Тут вы, друг мой, сильно заблуждаетесь.

У женщин столько же способов произносить эти два слова: «друг мой», сколько у итальянцев способов говорить amico; я лично насчитал их двадцать девять, и это лишь те, которые выражают разные оттенки ненависти.

– Вот смотри, – продолжает Каролина. – Я заболею, и вы заплатите аптекарю и врачу ровно столько, сколько отдали бы за лошадь. Я буду сидеть дома в четырех стенах – но вам же только этого и надобно. Я так и думала. Я попросила у вас разрешения, совершенно не сомневаясь в отказе: мне просто было интересно узнать, что именно вы придумаете в свое оправдание.

– Но… Каролина.

– Невозможно отпустить меня в манеж одну! – продолжает она, не обращая внимания на его слова. – Разве это причина? Разве я не могу ездить туда с госпожой де Фиштаминель? Госпожа де Фиштаминель сейчас как раз учится ездить верхом, и не думаю, чтобы господин де Фиштаминель ее сопровождал.

– Но… Каролина.

– Я в восторге от вашей предупредительности, право, вы слишком сильно обо мне заботитесь. Господин де Фиштаминель доверяет своей жене гораздо больше. Он-то с ней в манеж не ездит. Быть может, именно из-за его доверчивости вы и не отпускаете меня в манеж, ведь я могу там увидеть, как вы сами объезжаете Фиштаминельшу.

Адольф пытается скрыть тоску, которую навевает на него этот поток слов, начавшийся на полпути от дома и до сих пор не впавший ни в какое море.

Дома Каролина продолжает свои рассуждения:

– Ты сам видишь, что если бы доводы могли возвратить мне здоровье и помешать мечтать об упражнениях, предписанных самой природой, я бы привела их без всякого труда, потому что все доводы мне хорошо известны и я их привела сама себе еще прежде, чем заговорила с тобой.

Сие, сударыни, может с тем большими основаниями быть названо прологом супружеской драмы, что произносится c чувством, сопровождается жестами, украшается взглядами и прочими виньетками, коими вы иллюстрируете сии шедевры.

Каролина, лишь только ей удается посеять в сердце Адольфа боязнь сцены с бесконечными притязаниями, ощущает с левой стороны еще более сильную ненависть к его правлению[712].

Супруга дуется, и дуется так свирепо, что Адольф не может не обращать на это внимания, иначе ему грозит опасность минотавризации, ибо, примите это к сведению, между двумя существами, сочетавшимися узами брака в мэрии или хотя бы в Гретна-Грин[713], все кончено, если один из них не замечает, что другой дуется и обижается.

Аксиома

Скрытая обида есть смертельный яд.

Именно ради того, чтобы избегнуть этого самоубийства любви и не будить обиду, изобретательная Франция выдумала будуары. В современных жилищах нет места Вергилиевым ивам, под сенью которых могли бы укрыться наши дамы[714]. Сначала эту роль играли молельни, затем им на смену пришли будуары.

Сия супружеская драма состоит из трех действий. Сначала идет пролог: он уже сыгран. Затем следует действие под названием «Ложное кокетство»: это одно из тех представлений, которое француженки разыгрывают с наибольшим успехом.

Адольф раздевается, расхаживая по спальне; а ведь, раздеваясь, мужчина делается совершенно беззащитен.

Уверен, всякому мужчине, достигшему сорока лет, покажется чрезвычайно справедливой следующая аксиома:

Аксиома

Мысли мужчины, снявшего подтяжки и сапоги, не похожи на мысли того, кто не освободился от этих двух тиранов, властвующих над нашим умом.

Заметьте, что эта аксиома верна только по отношению к супружеской жизни. Она принадлежит к числу тех, которые моралисты называют теоремой относительной.

Каролина, точно жокей на скаковом кругу, поджидает момента, когда сможет обогнать соперника. Она готова на все, лишь бы стать для Адольфа совершенно неотразимой.

Женщины умеют придавать своему лицу целомудренное выражение, балансировать и вольтижировать, притворяться испуганными голу'бками и выпевать слова тем особенным тоном, каким Изабелла в четвертом акте «Роберта-дьявола» поет: «Сжалься ты над собою! сжалься ты надо мной!»[715] и какой позволяет им творить чудеса, недоступные ни одному берейтору. Дьявол, как водится, не может устоять. Что же тут удивительного? Это вечная история, великая католическая мистерия о поверженном змее и освобожденной женщине, которая, если верить фурьеристам, представляет собой великую общественную силу[716]. В этом-то и заключается главное отличие восточной рабыни от западной супруги.