Чтение онлайн

Я присел рядом. Я взял её за руку — рука была тяжёлой и горячей. Я ничего не говорил, я только держал её руку, которая время от времени вздрагивала от неслышных мне рыданий. Дыхание её было прерывистым. Это было дыхание смертельно уставшего человека. Я, не выпуская её руки, сидел рядом.

Прошло два часа. Внезапно Надя вскочила и непонимающим взглядом уставилась на меня.

— Кто ты?

— Спи спокойно. Это я, Нуры.

— Нуры… — она откинулась назад. Я по-прежнему держал её руку.

— Тебе надо переодеться, — сказал я.

Она не ответила. Только пожатие её пальцев говорило, что она не спит.

— Тебе надо переодеться в сухое, — повторил я.

— Отвернись. Нет, принеси мне вещмешок, он в том углу.

Я принёс ей вещмешок. Надя сняла с себя мокрую одежду и разложила её вокруг на сене. Переодевшись, она снова легла. Я прилёг рядом, обнял её за плечи, нежно, как сестру, привлёк к себе и стал легко покачивать, как укачивают ребёнка, когда хотят, чтобы он заснул. Она доверчиво прижалась ко мне.

— Нуры, а Любы больше нет, — тихо сказала она.

Что я мог сказать? В моей памяти ещё раз возникли пушистые волосы её и слова: «Вам Надя нравится, правда? Она красивая, а я нет. Я это знаю».

— Расскажи мне… если можешь, — попросил я. Надя хотела что-то сказать, но от холода у неё лязгали зубы.

Я набросил на неё телогрейку. Она сделала слабое движение, но я обнял её крепче и она затихла. Потом она стала говорить… Говорила она тихо, иногда замолкала, иногда плакала, но я делал вид, что не замечаю её слёз.

Так я узнал всё.

Мост охранялся сильно. Охрана была везде: и на самом мосту, и возле него. Мощные прожектора временами освещали воду. Девушки пришли, когда было ещё темно и спрятались в небольшой сухой яме метрах в трёхстах от моста. Весь день наблюдали за движением через мост, сменой караула, движением патрулей, их частотой. Следующей ночью, договорились они, Надя обойдёт мост и спустится вниз по течению. Сигналом к началу действий будет пистолетный выстрел. Нашли полузатопленную лодку, на которую пристроили взрывчатку, детонаторы и спрятали у самого берега. Надя сделала большой крюк, благополучно добралась до моста и тоже нашла небольшое убежище между корнями огромной сосны. Там она дождалась, пока тучи не скрыли луну, и несколько раз выстрелила из пистолета. Две пули, попав в металлическую форму моста, отрикошетили, вызвав ещё больший переполох, Надя сделала ещё несколько выстрелов по направлению караульной будки, откуда охрана сразу же ответила ей пулемётными очередями, прожекторы зашарили по воде. Сделав ещё несколько выстрелов, Надя резко свернула от реки в лес, куда немцы малыми силами соваться не решались. Люба во время этого переполоха, прячась за лодкой, замаскированной ветвями, должна была добраться до мостовых опор и заминировать их. У девушек было условное место встречи после того, как Люба заминирует мост. Надя прождала её несколько часов, но Люба так и не пришла. Перед самым вечером, когда наступившая темнота позволила Наде покинуть убежище, она спустилась к реке. Любы нигде не было. В это время по мосту медленно двигался длинный состав, в котором вагоны, битком набитые немцами, чередовались с платформами, на которых стояли немецкие танки, замаскированные сетями. Надя, лёжа в кустах, наблюдала, как паровоз, натужно свистя, вполз в пространство моста между узкими ограждениями. Внезапно, перекрывая всё, над рекой разнёсся чистый девичий голос, голос Любы: «Прощай, Надя…» — и вслед за этим мост взорвался и рухнул, увлекая за собой вагоны и платформы, среди грохота, выстрелов, криков и взрывов. Может быть в одном или в нескольких вагонах везли боеприпасы, так или иначе взрывы сотрясали окрестность более часа.

Ещё несколько часов пробыла Надя в их общем с Любой убежище, надеясь скорее на чудо — ведь она сама слышала Любин крик: «Прощай, Надя…».

Но чуда не произошло, и Надя вернулась.

В тайнике, где она ожидала Любу, она нашла Любин пистолет и две противотанковые гранаты. Уже на обратном пути, бредя ночью в полусознании, Надя подошла к дому возле аэродрома. Она застрелила часового, не заметившего её в полной темноте, а затем одну за одной бросила гранаты в окно дома.

— Это им за Любу, — сказала Надя.

Больше она ничего не говорила. Потом у неё, очевидно, начался жар. Она всё хотела куда-то бежать и доложить, что задание выполнено и мост уничтожен. Она не узнавала меня и рвалась из рук. Теперь уже мне пришлось зажимать ей рот. Внезапно она, словно лишившись последних сил, вздохнула и вытянулась во весь рост. Я озабоченно наклонился над ней.

Она спала.

Мы провели в сарае ещё несколько дней. Надя исчезала по вечерам и отсыпалась днём, она не теряла надежды наткнуться на какую-нибудь партизанскую группу. Ежедневно она делала мне перевязку. Но у меня началось осложнение — почти отнялась правая половина тела. В таком состоянии Надя не могла меня бросить, и мы вдвоём были привязаны к месту нашего обитания. Наконец, я почувствовал себя достаточно окрепшим и сказал об этом Наде — пора было что-то предпринимать, куда-то двигаться. В ту памятную ночь немцы вывели из конюшни всех лошадей, и теперь она стояла открытая всем ветрам. На сеновале было тепло, но опасность состояла в том, что немцы в любую минуту могли занять это более или менее подходящее здание с крепкими ещё стенами под склад, и тогда мы с Надей оказались бы в мышеловке.

Я сказал об этом Наде. Сначала она спорила со мной, говоря, что я ещё слишком слаб для дальних передвижений и более безопасного убежища нам не найти, но потом согласилась, что и здесь, в непосредственной близости к аэродрому, опасность достаточно велика. В конце-концов мы наметили для нового убежища развалины дома с провалившейся крышей совсем рядом с тем местом, где был взорван, дом. Мы пробрались под скат почти до земли провалившейся крыши и заползли как можно дальше. На самом пороге дома лежал полуразложившийся труп немца, видно, смерть застигла его здесь в тот самый день, когда наша авиация совершила налёт на скопление вражеской техники.

— Может оттащить его подальше? — предложила Надя, но я сказал, что безопасней оставить его. Будущее показало, что эта случайность спасла нам жизнь.

Едва мы успели забиться в дальний угол, как у входа раздался захлёбывающийся злобный лай овчарок и громкие голоса немцев. Сквозь щель в нашем убежище я видел, как солдаты, спустив поводки, дали овчаркам волю и те, то повизгивая, кружили вокруг мертвеца, то порываясь вглубь сарая, вновь возвращались к хозяевам. Немцы, зажимая носы, вытащили мёртвого солдата, оглядели его, видно, узнали и отозвали собак.

Так провели мы ещё несколько часов, тесно прижавшись друг к другу, и старались урвать для сна хоть несколько минут. Возня вокруг бывшей конюшни продолжалась всю ночь. Около полувзвода солдат выгребали из конюшни навоз, высыпая его из носилок в яму, расположенную рядом с нашим укрытием.

— Что это они задумали?

Я не знал, но высказал предположение, что немцы могут оборудовать бывшую конюшню или под временный лазарет, либо под казарму для прибывающего пополнения.

— В любом случае, — сказал я, — чем быстрее мы уберёмся отсюда, тем целее будем. Как только немцы уберут помещение, они разберут эту крышу, что над нами, на нары.

— Хорошо, что мы хоть из конюшни успели уйти, — сказала Надя и поёжилась.

— Хорошо. Но ещё лучше, если мы сумеем выскользнуть из этой ловушки.

Однако опасность была гораздо ближе, чем нам казалось. Раздалась команда и от группы немцев, разбиравших стойла конюшни, отделились двое во главе с ефрейтором. Он подвёл солдат к крыше и постучал прикладом по доскам, удовлетворённо говоря «яволь, яволь». Затем отдав ещё какие-то приказания, ефрейтор ушёл, а солдаты, обойдя наше убежище со всех сторон, увидели какую-то наиболее слабую доску и выдрали её из стропил, помогая себе прикладами и ругаясь. Доска была длинная и, видимо, тяжёлая, потому что отойдя на десяток метров, немцы бросили её на землю и закурили. Постояв, они не спеша потащили доску дальше.

Положение было критическим. Если мы не успеем выбраться из своего угла, кто даст гарантию, что уже сейчас сюда не придёт целое отделение с ломами, и мы не будем обнаружены.

— Надо уходить, — сказал я Наде.

— Я поползу первой, ты за мной, — шепнула она, — сразу за этим сараем — глубокая канава. Как только я выйду, ползи за мной. Канава идёт до самого леса. Это метров сорок. Ну, я пошла.

И она бесшумно исчезла. Минутой позже, крепко сжимая автомат, двинулся и я. У выхода из сарая я остановился и бросил быстрый взгляд вокруг. Деревня вокруг аэродрома не спала. В домах, занятых офицерами, горели огни, у крыльца стояли часовые. Проехал мотоциклист в дальнем краю села, мелькнул и исчез парный патруль. Всё это я уже не раз видел с сеновала бывшей конюшни, но то был взгляд сверху, взгляд из безопасного убежища. Теперь это была смерть, и она бродила рядом, громко топая сапогами и переговариваясь на чужом языке.