Чтение онлайн

Мне показалось, что обратный путь до пещеры был короче. За всё это время мы с Шевчуком не обменялись ни словом. На этот раз я хорошо рассмотрел вход в пещеру — можно было сто раз пройти мимо корней кряжистой и покосившейся ели и не заметить его.

Когда мы, наконец, пришли в пещеру, сказалось моё состояние — я без сил опустилсгя на чей-то ватник, закрыл глаза, и всё поплыло передо мной. Чья-то рука легла мне на лоб — это была Надина рука. Рядом с ней стояла Валя с аптечным ящиком. Глядя на меня, они о чём-то переговаривались, покачивая головами. Потом я почувствовал, как с меня сняли пилотку, разрезали бинт и стали осторожно отдирать присохшие к ране волосы. Как ни аккуратно и любовно делали это руки девушек, несколько раз я всё-таки вскрикнул от острой и неожиданной боли.

Наконец бинты были сняты. Валя, присев передо мною на корточки, внимательно осматривала рану. Потом она покачала головой:

— Рана загноилась и воспалилась, Нуры. Тебе не следует двигаться. Сейчас мы с Надей сделаем тебе укол, дадим лекарства, сменим повязку и уложим: тебе до вечера надо поспать. Лучше всего тебе было бы попасть в госпиталь — осколок сидит в затылке очень глубоко.

Пока длилась вся эта процедура, я рассказал Наде о задании, которое дал Гуцало. Надя возмутилась:

— Ты что-то не так понял, — сказала она. — Зачем мне идти через линию фронта. Здесь я нужнее. А ты тоже хорош, — упрекнула она меня. — Знаешь всё как есть, что каждый здоровый на счету, и не мог это объяснить.

— Я получил приказ, — сказал я. — А солдат не обсуждает приказ, он его выполняет.

— Дай ему прийти в себя, — упрекнула её Валя. — Ты видишь он едва жив. Удивительно, как он не свалился по дороге.

Валя дала мне выпить какой-то микстуры, сделала укол в руку и уложила в углу пещеры на толстую подстилку из сена. Мне казалось, что я не усну. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Сна не было ни в одном глазу. И вдруг я увидел Любу. Она стояла рядом со мной и улыбалась «Откуда ты?» — спросил я её. Она приложила палец к губам. «Тебе нельзя волноваться», — сказала она. «Закрой глаза». Глаза мои закрылись сами собой, но и с закрытыми глазами я видел её такой, какой запомнил на всю жизнь. Славная молоденькая девушка с пушистыми волосами, узким маленьким подбородком и весёлыми зелёными глазами. Такой я видел её в тот день и в этот миг. Такой она и останется тогда, когда мои годы возьмут своё, и я поседею, и спина моя уже не будет такой прямой. Может быть с годами я забуду её, но когда она выплывет из моей памяти, ей по-прежнему будет шестнадцать лет и зелёные глаза её будут светиться. Но вдруг её черты неузнаваемо изменились и вместо неё появился мой старый друг Бекен Толегенов. Он смотрел на меня, а потом рассмеялся так громко, что заглушил бы и водопад.

А вот и Нязик. Здравствуй, Нязик, откуда ты здесь? Ах, да, ведь мы договорились пойти с тобой в театр. Вот мы и идём рука об руку, сидим и шутим не потому, что говорим что-то действительно смешное, а потому, что нам вдвоём весело и хорошо. Мы идём в театр ещё и потому, что нам сегодня доверят наши первые роли: я буду играть безжалостного дружинника, прислуживающего свирепому Бабахан-шаху, а Нязик исполнит роль Зохры, шахской дочери. По характеру это были совершенно противоположные роли, но когда после спектакля мы возвращались домой, со стороны могло казаться, что это идут Тахир и Зохре. Мне очень нравилось исполнение роли Тахира дядей Ходжоу. Я разве не мог бы сыграть так, если бы Зохрою была Нязик? Разве мне не хотелось так же смотреть на неё, петь для неё, как пел Тахир для Зохры. А впрочем чем Нязик хуже Зохры. Стоило Нязик посмотреть на меня, подняв чёрные брови, стоило ей кокетливо повести плечами, как я отдал бы за неё десять таких, как Зохра. А как она поёт? Никакой Зохре так не спеть. И разве не на меня смотрела она, когда пела — у меня по телу дрожь проходит, стоит мне уловить этот, обращённый на меня притворно равнодушный взгляд. Она поёт о своих мечтах, а я думаю — суждено ли им сбыться когда-нибудь, будет ли Зохра принадлежать Тахиру, будет ли Нязик когда-нибудь моей? Или жестокие обстоятельства жизни разлучат нас навсегда, как легендарных героев.

Спал я или не спал? Было ли всё это наяву или пригрезилось? Который сейчас час — утро, вечер или ночь? Может ещё поспать?

И вновь я засыпаю. И во сне вижу маму. Она худенькая, тонкая. До войны была такой полной, а теперь только тень осталась. И есть с чего — пятеро сыновей на фронте редко-редко приходят в дом солдатские скупые треугольники. Сначала на фронт пошли самые старшие — Кули и Кадыр. Потом следом за ними ушли и средние — Ашир и Берды. И с тех пор мама стала худеть — нет, не то слово, стала просто таять на глазах, всё падало у неё из рук, и она стояла и стояла у ворот, целый день стояла, боясь пропустить почтальона, хромого дядюшку Керима, а он всё не шёл и не шёл. Зато когда приходило письмо, она по десять раз перечитывала его и всё плакала, а когда я спрашивал её, чего же она плачет, если братья живы, она прижимала меня к себе и говорила: «Ах, сын мой, тебе этого не понять. Вот вырастешь большой…».

Я и не маленький, тоже хочу, как братья, попасть на фронт. Все вокруг говорили, что война вот-вот кончится, а она не кончалась. И я пошёл добровольцем. Мама не хотела меня отпускать, но я сказал ей: «А вдруг я встречу братьев и помогу им воевать?». К тому же меня всё равно призвали бы в следующем году — так не всё равно ли? А ведь за год я смогу стать уже опытным солдатом.

Я стал солдатом и теперь спал в песчаной пещере и видел далёкий дом и тот день, когда меня провожали на фронт, провожали всех новобранцев на вокзале, куда в тот день невозможно было пробраться. Казалось, весь Ашхабад собрался здесь — прощальные взмахи, музыка, плач, смех — всё сливалось воедино. Музыка была бодрой и громкой, она поднимала дух, и тут же матери плакали, невесты обнимали своих любимых, маленькие дети плакали по отцам и молча стояли пустые красные вагоны, ожидавшие третьего, последнего звонка, чтобы заполниться всеми этими людьми. Всё перемешалось — женщины, дети, взрослые.

Я не нашёл своих братьев. Особенно мне хотелось разыскать Ашира, который всегда и во всём был для меня примером. Я был ещё крохотным, когда он подхватил меня своими сильными руками и посадил рядом с собою в седло, под которым дрожал мелкой дрожью ахалтекинец, словно отлитый из чистого золота. Ашир, мой старший брат, пошёл по стопам отца, знаменитого тренера племенных ахалтекинцев. Пока он ещё не набрался опыта, отец разрешал ему выступать как наезднику, и вскоре Ашир прославился на всю республику. Я, помню, как не раз и не два зрители выкрикивали имя моего брата и подбрасывали в воздух шапки в знак восторга, а он, гордый победой, совершал круг почёта на тонконогом золотистом красавце, гордо опустившем на ветру свой великолепный хвост.

Я спал и видел, как жёны братьев ткали ковры, и перестук ткацких гребней, который был похож на топот бегущих коней, погружал меня в спасительное забытье.

Мой брат Ашир, где ты сейчас! Никто не выращивал виноград слаще. Мой брат Кули, где ты? Никто не мог соперничать с тобою, когда ты угонял на пастбища стада овец, табуны лошадей и верблюдов. Мои старшие братья, где вы, думаете ли вы, вспоминаете ли вы сейчас о том, о чём вспоминаю я, о доме, о маме и об отце и обо мне, живы ли вы, миновала ли вас вражеская пуля или осколок? Как было бы хорошо, если бы после войны мы все впятером вернулись в наш просторный дом, блестя орденами и медалями.

Братья, помните обо мне, как я помню, как я думаю о вас. Верьте, что нам суждено победить в этой схватке со смертью — и мы встретимся.

Я спал и видел сны.

— Нуры, Нуры, вставай. Ну проснись же, Нуры. — Кто-то трясёт меня и вырывает из царства снов. Я ещё не могу понять, где я и что со мной, и кто это с силой дёргает меня за рукав.

— Быстрей, Нуры, — говорит Надя, и снова тянет меня. — Лёша умирает, — добавляет она и отворачивается.

Я смотрел не отрываясь на обескровленное лицо Алексея, принимавшее на глазах, какой-то желтоватый и всё более восковой оттенок. Он ещё дышал, но что это было за дыхание: казалось, каждый глоток воздуха он берёт с боя. Валя, держа его за обескровленную руку, пытается поймать пульс, Надя, стоя на коленях с другой стороны, пытается смочить пересохшие губы, которые запеклись и потрескались, покрывшись чёрной коркой, но этим губам уже не нужна была вода.

Мы похоронили Алексея в трёхстах метрах от входа в пещеру, выбрав, по возможности, место повыше и посуше. На трёх деревьях вокруг сделали метки, по которым можно было безошибочно отыскать этот холмик.

Думаю, что не только я думал в эту минуту о мести; у каждого, кто стоял над могилой Алёши, были свои счёты с фашистами. Поэтому проверив оружие и отдохнув, мы следующим же утром пустились в путь. Как ни странно, всего хуже дело обстояло со мной. Хотя я держал себя в руках и ни за что не признался бы в тех болях, что буквально пронзали мне голову, особенно стоило мне хоть чуть-чуть наклониться, товарищи мои всё-таки заметили и предложили не участвовать в этой операции. Но я был непреклонен, и вместе со всеми продвигался опушкой леса вдоль шоссе в направлении того участка, где когда-то Люба с Надей уничтожили из засады двух мотоциклистов. Сейчас мы хотели проделать нечто подобное, но теперь это было не так просто: обеспокоенные частыми налётами партизан немцы объявили всю местность опасной зоной и патрулировали её парными мотоциклетными нарядами и бронетранспортёрами с особенной тщательностью. И мы решили пойти на риск, — устроить засаду там, где леса почти не было и где немцы могли позволить себе меньшую осторожность.

Идя впереди моих товарищей, я первым заметил какой-то черневший у обочины дороги предмет. Условный знак — и вот все залегли. Договорились, что я пойду и постараюсь узнать, что это такое, а группа страхует меня на случай ловушки. Вспомнив многодневную муштру по передвижению по-пластунски, я добрым словом вспомнил нашего старшину Сердюка; взяв автомат в правую руку, я пополз, извиваясь, как ящерица, с каждым мгновением приближаясь к неизвестному предмету. Оказавшись в метрах двадцати, я, подняв голову, рассмотрел, что это остатки немецкой штабной легковой машины. Но как она оказалась здесь? А может это ловушка? Машина лежала на обочине на боку, мне было видно колесо, чётко выделявшееся в утреннем рассвете; другое колесо было скрыто в кювете. В какой-то степени такое положение машины служило мне как бы ширмой, которой я мог при движении прикрываться, так что я, то двигаясь, то замирая, подкрался к машине почти вплотную. Теперь надо было решить, что может ожидать меня со стороны дороги, и решиться на какие-то действия. Я отполз немного в сторону, откуда мне видна была не только машина, но и дорога с огромной воронкой, а также оторванная дверца машины, смятый капот. И никаких признаков людей. На всякий случай, подобрав кусочек глины, бросаю в машину. Похоже, что никого нет, и я всё так же по-пластунски возвращаюсь к группе. Потом мы все, соблюдая полную безопасность, ещё раз проделываем путь до машины и снова осторожно выслушиваем и высматриваем возможную опасность — нас слишком мало, чтобы рисковать. Но всё тихо. Совещаемся шёпотом и принимаем решение: в считанные минуты машина оказывается вытащенной из кювета. Сами мы исчезаем.