Чтение онлайн

— Ну что ж! Надеюсь, — продолжал Луицци, — я смогу поведать о нем кое-что новенькое…

— Да ведь он уж помер!

— Ну тогда я, видимо, могу сообщить вам кое-что о его капиталах… Весьма вероятно, что они достанутся истинным наследникам господина Либера.

— То есть мне! — закричал Гюстав, загоревшийся при упоминании о миллионах дядюшки.

— Разве вас это касается, ваше сиятельство? — пренебрежительно обронил Луицци.

— Вам лучше знать, господин барон, — заметил Гангерне. — Ну вот что, — обернулся он к графу, — хватит жестикулировать! Господин Луицци в курсе!

— И с удовольствием войдет в ваш сговор, — улыбнулся Луицци.

— К тому же, — вспомнил Гангерне, — дело со стариканом Риго далеко еще не решено! Он дает два миллиона приданого, но кому?

— Племяннице, насколько я понимаю. Ведь так вы мне сказали?

— Э-э, нет! Риго — бо-ольшой оригинал! Он подарил два миллиона, но никто не знает, кому именно — матери или дочери. Он поставил условие: они должны выйти замуж в один и тот же день, и только при выходе из церкви нотариус вскроет тщательно запечатанный пакет, который вручил ему папаша Риго.

— Черт возьми! — восхитился Луицци. — Неплохой номер он выкинул!

— Это, конечно, так, но ведь речь-то совсем не о том. Каким образом нам могут перепасть миллионы дядюшки Либера?

— Я скажу вам завтра. А пока сходите на «Двух каторжан». Изучите эту пьесу как следует, не хуже чем «Найденыша».

— А-а, понимаю, понимаю! Есть, наверное, некий секрет, который прорвет приличную дырочку в денежном мешке?

— Ну, примерно так. Что ж, приятного вам вечера. А я ожидаю сейчас кое-кого… Нужно навести последние справки.

— Тогда пока, до завтра, — попрощались два Гангерне, из коих один граф, и направились к выходу.

Луицци звякнул колокольчиком, вызывая Дьявола.

— Наглеешь на глазах, если не сказать хуже! — взъерепенился Дьявол, не успев появиться.

— Я? — только и смог вымолвить Луицци, ошарашенный столь резким выговором.

— Ты, кто же еще! Каково? Вот уже целых двадцать минут, как я вынужден околачиваться в прихожей.

— Уж больно ты шустрый, — с ненавистью в голосе произнес Луицци. — Ты уже покончил с твоим мандарином?

— Как и ты с твоими Гангерне.

— Ты посеял зло и пожнешь преступления…

— Неплохая мыслишка для такой дурьей башки, как твоя. Я посеял добро, дабы собрать хороший урожай злодеяний. И проповедую примирение, лишь бы еще ярче разгорелась ненависть.

— Это, конечно, шедевр, но я мало завидую его славе.

— Ты отлично продвигаешься в том же направлении, так что тебе не остается ни малейшего повода для зависти.

— Ты хочешь что-то сказать относительно моего проекта о женитьбе господина Гюстава Гангерне на мадемуазель де Мариньон?

— А что тут скажешь? Мне кажется, это просто очаровательная подлость.

— Ничего себе! — хмыкнул Луицци. — Это не больше чем месть… скорее даже небольшая мистификация.

— Я знаю: люди обожают давать своим преступлениям звучные и высокопарные названия, приятные и не соответствующие истине. Ты уже неплохо начал в этом разбираться; еще немного — и, подобно Гангерне, назовешь все недурственным розыгрышем.

— Ты хочешь отговорить меня от осуществления моего плана?

— Я не собираюсь ни отговаривать, ни способствовать тебе в этом деле.

— Однако именно так ты сделаешь, если расскажешь мне до конца историю госпожи де Мариньон.

— Бедняжка! — воскликнул Дьявол столь жалостливо, что заставил Луицци покатиться со смеху.

— Конечно же она вполне достойна твоей жалости!

— Бедная, несчастная женщина! — склонил голову Дьявол.

— Не смеши, лукавый. Да ты, никак, растрогался!

— Ты прав. Я что-то становлюсь чувствительным, а ты, наоборот, все более толстокожим. Мы оба выходим за рамки обычного для нас амплуа.

— Вернись, однако, к твоей роли, а вернее — к твоему рассказу.

— Что ж, я готов.

— Прежде чем ты узнаешь, какова была Оливия в высшем свете, я хотел бы сделать несколько общих замечаний об особенностях ее мышления. Она начала жизнь модной женщины с весьма своеобразным душевным заблуждением: она вообразила, что знает о любви все. В ребяческом капризе, бросившем ее в объятия Брикуэна, были и тревоги, и надежды, и необузданные сцены ревности, и какие-то мгновения удовольствия, которые так легко в любовном угаре спутать со счастьем; затем пришли сожаления и слезы. Первое приключение представилось ей всем, что есть в любви. Еще неопытная Оливия легко впала в заблуждение, составив себе совершенно неверное понятие об этой страсти.

Итак, неглупая и не лишенная рассудительности девочка дала себе слово, как я уже говорил, никогда больше не попадаться. Можно удивляться, и совершенно справедливо, что в шестнадцатилетней душе не осталось места для пылких иллюзий, смутных желаний и томных мечтаний, которые со временем открыли бы ей истинный смысл любви, но тем не менее это так.

В другой ситуации, особенно в другую эпоху, Оливия рано или поздно осознала бы свою ошибку; но какое представление о любви могло быть у дочери госпожи Берю? Что она могла понимать под словом «возлюбленный»? Ведь с точки зрения ее матери, любовь являлась коммерцией, доступной тем, кто обладает красотой. В окружающем ее мире понятие «любовь» рассматривалось как сделка по продаже наслаждений, по условиям которой состояние и лесть вполне заменяли страсть любовника, а верность в постели — сердечную нежность любовницы. Не нужно также забывать, что развращенное общество, в котором с детства вращалась Оливия, самым наивным образом отражало обычные для конца восемнадцатого века нравы {230} . Сенсуализм {231} , отрицание любых правил и моральных обязательств самодержавно правили в одряхлевшем обществе, и Оливии, даже если бы она смогла выйти из порочного круга, в котором росла, было бы еще труднее избежать всеобщего разложения, вырвавшего из ее столь юного сердца самый яркий цветок — веру в любовь.

Тем не менее Оливия нашла замену любовным переживаниям, почти всегда причиняющим в молодости, пока она длится, бесконечные страдания, но о которых всегда сожалеют потом, когда лучшие годы позади. Она компенсировала их привычкой к блестящему обществу, изысканным вкусом, мгновенной и смелой оценкой событий и людей, какой-то страстной привязанностью к обсуждению важных проблем человечества, обязанною той философии, которой Энциклопедия {232} служит постоянной школой; и в кругу разнузданного волокитства, где любовников меняли как перчатки, — странным увлечением интеллектуальными забавами и остроумными беседами, умением пользоваться точным словом и в результате — репутацией необыкновенной женщины.

Не то чтобы Оливия, достигнув расцвета своей красоты, избежала власти пылкой и требующей своего природы, но, нужно заметить, она никогда не объединяла в одном и том же мужчине выбор разума и выбор сердца {233} . Почти всегда она имела возлюбленного, чьим именем, положением или удачей могла гордиться, и в то же время еще одного, ничего подобного от него не требуя, но тщательно скрывая связь с ним. Она отдавалась обоим, но с той разницей, что первого она заставляла долго ждать своего благоволения, а второму уступала легко. Между любовниками было и еще одно существенное отличие — она принадлежала первому, а второй принадлежал ей.