Чтение онлайн

Что чувствовала при этом моя мать, которая любила его более всех детей, невозможно выразить словами, как нельзя передать горе отца Ифигении [242]. Наверное, любая другая королева проявила бы открытый восторг из-за такой необыкновенной радости, но только не она, душу которой никогда не покидала осторожность. Сдерживая свои порывы, как она могла это делать, и показав с очевидностью, что сдержанность помогает не делать того, чего хочешь, – не выставлять напоказ свою радость и не расточать похвалы (которые заслуживал ее совершенный и обожаемый сын), она единственно отметила в его речи некоторые заключения, которые затрагивали военные дела, дабы вынести их на совет присутствующих при 241 7. Генриху Анжуйскому, родившемуся 19 сентября 1551 года, в августе 1569-го было, соответственно, почти восемнадцать лет.

242 8. «Ифигения – в греческой мифологии дочь Агамемнона, предводителя греческого войска во время Троянской войны. Когда греческий флот, направлявшийся под Трою, задержался из-за отсутствия попутного ветра, жрец Калхант объявил, что богиня Артемида гневается на греков за оскорбление, нанесенное ей Агамемноном, и требует принести ей в жертву Ифигению. Уступая настойчивым требованиям ахейского войска, Агамемнон вызвал Ифигению под предлогом ее бракосочетания с Ахиллом. В момент жертвоприношения Ифигения была похищена с алтаря Артемидой, заменившей ее ланью. Сама же Ифигения была перенесена богиней в Тавриду и сделана жрицей в ее храме» (Мифология. Иллюстрированный энциклопедический словарь. СПб., 1996. С. 338).

этом принцев и сеньоров и принять нужное решение, обеспечив необходимые условия для продолжения военных действий. С этой целью нам нужно было провести еще несколько дней в этом месте. В один из дней, когда королева моя мать прогуливалась в парке с некоторыми принцами, мой брат герцог Анжуйский попросил меня пройтись с ним по боковой аллее, где обратился ко мне со словами: «Сестра моя, то, что мы росли вместе, только обязывает нас любить друг друга сильнее. Вы, верно, не знаете, что из всех братьев я всегда более остальных желал Вам добра и видел также, что Вы по природе своей отвечаете мне такой же дружбой. До настоящего времени мы поддерживали ее безо всякого умысла, и союз наш не приносил иной пользы, кроме единственно удовольствия, которое мы получали от совместных бесед. Это было хорошо в наши детские годы, но сейчас уже не время быть детьми. Вы видите, какими прекрасными и великими обязанностями наделил меня Бог и в каком духе воспитала меня королева, наша добрая мать. Вы должны верить, что я люблю и почитаю Вас более всего на свете и разделю с Вами все свои почести и блага. Я знаю, что Вы обладаете достаточным [31] умом и рассудительностью, чтобы суметь послужить моим интересам перед королевой нашей матерью, дабы помочь мне сохранить милость Фортуны. Ибо моя главная цель – поддерживать доброе расположение королевы. Я опасаюсь, что мое отсутствие может лишить меня ее милостей, поскольку война и обязанности, которыми я обременен, заставляют меня всегда быть вдалеке. Однако король мой брат постоянно рядом с ней, льстит и угождает ей во всем. Боюсь, если так пойдет и дальше, это причинит мне вред: когда король мой брат возмужает, не будет развлекаться только охотой и, будучи от природы храбрым, станет еще и честолюбивым, то захочет заменить охоту на животных охотой на людей, а меня – отстранить от должности командующего, которую он мне доверил, чтобы самому встать во главе армий. Все это может обернуться для меня крушением и вызвать столь сильное неудовольствие, что я скорее предпочту страшную смерть, чем испытаю подобное унижение. В опасении чего, изыскивая способы предотвратить несчастье, я считаю необходимым воспользоваться помощью особенно преданных персон, которые представляли бы мои интересы подле королевы моей матери. Я не знаю никого более подходящего, чем Вы, поскольку считаю Вас своим вторым я. Вы обладаете для этого всеми качествами, которые только можно пожелать: умом, рассудительностью и преданностью. Только бы Вы захотели быть обязанной помочь мне, присутствуя постоянно при церемонии пробуждения королевы, в ее рабочем кабинете, при ее отходе ко сну, короче говоря, – целый день, дабы вынуждать ее общаться с Вами. Вместе с тем я расскажу королеве о Ваших способностях, о том, что она получит от Вас утешение и поддержку, заверю ее, что стоит не обращаться с Вами как с ребенком, а прибегать к Вашим услугам в мое отсутствие, как это делал бы я. Уверяю Вас, она так и поступит. Оставьте Вашу робость, разговаривайте с ней с уверенностью, как Вы говорите со мной, и поверьте, она будет к Вам расположена. Для Вас настанет золотая пора и выпадет счастье быть любимой ею. Вы сделаете много для себя и для меня. Благодаря Божьей и Вашей помощи моя добрая Фортуна сохранит ко мне свою милость».

Эти слова были для меня откровением, поскольку до тех пор жизнь моя протекала без какой-либо цели, и я думала лишь о танцах или охоте, не имея в то же время представления о том, как красиво одеваться и выглядеть привлекательной, потому что мой возраст тогда не позволял еще выражать подобные намерения. [32] Я была воспитана при королеве моей матери по таким строгим правилам, что боялась не только обращаться к ней, но даже когда она смотрела в мою сторону, меня охватывали трепет и страх совершить поступок, который вызвал бы ее неудовольствие. Я едва ли не ответила, как Моисей Богу при виде кустарника: «Кто я? Пошли другого, кого можешь послать» [243]. Однако, почувствовав в себе прилив необыкновенных сил, о которых я раньше и не знала и которые были вызваны его речами, прежде мне неизвестными, я пришла в себя от первого удивления, благо что родилась довольно смелой, и подумала, что эти речи мне нравятся. Тотчас мне показалось, будто я изменилась и стала гораздо старше, чем была до сих пор. Я начала верить в саму себя и ответила ему так: «Брат мой, если Господь вселит в меня силу и храбрость говорить с королевой нашей матерью, как я бы хотела, дабы оказать Вам услугу, которую Вы от меня ожидаете, то не сомневайтесь, что мои усилия принесут Вам пользу и удовлетворение от того, что Вы мне доверились. Что касается служения королеве нашей матери, то я постараюсь это делать так, что Вы признаете, насколько я Ваше благо ставлю выше всех удовольствий на свете. Вы правы, что доверяете мне, ибо никто в мире не почитает и не любит Вас так, как я. Придайте только значение тому, что Вы, находясь при королеве нашей матери, будете самим собой, а мне придется отстаивать Ваши интересы».

243 9. Контаминация двух библейских фраз. Речь идет о сюжете, когда Яхве воззвал из горящего куста к Моисею, чтобы тот вывел страдающий народ из Египта: «Моисей сказал Богу: кто я, чтобы мне идти к фараону и вывести из Египта сынов Израилевых?» (Ветхий Завет. Исход. Гл. 3, 11), и далее: «Моисей сказал: Господи! Пошли другого, кого можешь послать» (Исход. Гл. 4, 13).

Я произнесла эти слова скорее сердцем, нежели устами, и результаты нашей беседы воспоследовали сразу же, так как перед отъездом из Тура королева моя мать пригласила меня в свой кабинет и сказала: «Ваш брат рассказал мне о Вашей совместной беседе и о том, что не стоит Вас считать ребенком. Я не буду это делать в дальнейшем. Мне доставит большое удовольствие разговаривать с Вами, как с Вашим братом. Сопровождайте меня повсюду и не опасайтесь обращаться ко мне свободно, ибо я того желаю».

Слова ее вызвали в моей душе чувства, доселе мне неизвестные, и удовольствие, настолько безмерное, что мне показалось, будто все радости, которые я познала до сих пор, были только его [33] тенью. Оглянувшись в прошлое, я с пренебрежением подумала о своих детских играх, танцах, охоте, воспринимая их теперь как слишком глупые и никчемные забавы. Я последовала этому приятному приказанию моей матери, не пропуская ни дня и будучи в числе первых, присутствующих при церемонии ее пробуждения, и в числе последних – при ее отходе ко сну. Она оказывала мне честь, беседуя со мной порой по два или три часа, и, благодаря милости Божьей, оставалась столь довольна мной, что могла даже хвалить меня дамам своей свиты. Я всегда говорила ей о моем брате и уведомляла его обо всем, что происходило, с такой верностью, что думала только о том, как исполнить его волю.

Какое-то время я пребывала в таком счастливом положении при королеве моей матери, когда случилось сражение при Монконтуре [244]. Мой брат герцог Анжуйский, 244 10. Битва при Монконтуре (провинция Пуату), состоявшаяся 3 октября 1569 года, закончилась полным разгромом гугенотов во главе с адмиралом Колиньи и их немецких и нидерландских союзников. Католическими войсками командовали сообщив об этой новости и всегда стремясь находиться при королеве, нашей матери, испросил разрешения начать осаду Сен-Жан-д’Анжели [245], а также посчитал, что при этой осаде будет уместно присутствие короля и королевы [246]. Королева, желая видеть его еще сильнее, чем он ее, сразу же решила отправиться в путь, сопровождаемая только обычной свитой, в числе которой была и я. Я поехала с огромной радостью, не подозревая о несчастье, которое приготовила мне Фортуна. Слишком юная и неопытная, я и не думала, что кто-то помешает моему благополучию! Мысль о том, что счастье, коим я наслаждалась, будет постоянным, придавала мне уверенности и не позволяла сомневаться, что что-либо изменится! Однако завистливая Фортуна, которая не могла позволить, чтобы мое успешное положение оставалось долго, приготовила мне большую [34] неприятность по прибытии, в то время как я ожидала получить благодарность за верность, которую я проявляла, оказывая услугу моему брату.

С тех пор как отбыл мой брат, он приблизил к себе господина Ле Га [247], который настолько подчинил его себе, что брат видел все только его глазами и говорил только его устами. Этот дурной человек, родившийся, герцог Анжуйский и маршал де Таванн.

245 11. В стремлении развить успех после Монконтура, королевские армии 16 октября 1569 года начали осаду важной гугенотской крепости Сен-Жан-д’Анжели, защищавшей подступы к Ла-Рошели, тогдашней гугенотской «столицы», однако застряли под ее стенами до 2 декабря. Екатерина Медичи, понимая, что война затягивается и у гугенотов появляется надежда взять реванш, начала переговоры о мире с королевой Наваррской Жанной д’Альбре, находившейся в Ла-Рошели, послав к ней дипломата Мишеля де Кастельно. Итоговые мирные соглашения, положившие конец Третьей гражданской войне, были подписаны в королевской резиденции Сен-Жермене 8 августа 1570 года.

246 12. Двор прибыл в военный лагерь 24 октября 1569 года.

247 13. Луи де Беранже, сеньор де Ле Га (Le Guast, иногда встречается написание Du Guast – Дю Га; в отечественной литературе часто присутствует ошибочная транскрипция – Легаст) (ок. 1545-1575) – капитан гвардейцев Генриха Анжуйского и один из его фаворитов. Смертельный враг Маргариты.

чтобы творить зло, неожиданно заколдовал его разум и заполнил его тысячью тиранических мыслей: любить нужно только самого себя, никто не должен разделять с ним его удачу – ни брат, ни сестра, а также иными подобными наставлениями в духе Макиавелли [248]. Они завладели разумом герцога Анжуйского и были применены им на практике. После нашего приезда и первых приветствий моя мать начала хвалить меня брату, говоря ему, сколько преданности по отношению к нему я проявила у нее на службе. На что он неожиданно холодно ответил ей, что все это легко объяснить, ибо он сам очень просил меня об этом, а осторожность не позволяет использовать такие услуги постоянно, и то, что кажется необходимым сейчас, становится вредным в иное время. Когда королева спросила, почему он говорит так, он увидел, что настал час воплощения его идеи погубить меня. Он ответил, что я становлюсь красивой, а герцог де Гиз хочет просить моей руки, и его дяди весьма надеются женить его на мне [249]. И если я начну оказывать господину де Гизу знаки [35] внимания, то можно опасаться, что я буду пересказывать ему все услышанное от нее, королевы; королеве также хорошо известны амбиции дома Гизов и то, сколько раз эта семья переходила нам дорогу. В связи с этим будет наилучшим, если королева перестанет отныне говорить со мной о делах и мало-помалу прекратит доверительные отношения.

248 14. Макиавелли Никколо (1469-1527) – итальянский политический мыслитель, писатель и историк. Видел главную причину бедствий Италии в ее политической раздробленности, преодолеть которую способна лишь сильная государственная власть («Государь», 1513). Ради упрочения государства считал допустимыми любые средства. Отсюда термин «макиавеллизм» для определения политики, пренебрегающей нормами морали. Судя по этому фрагменту мемуаров, Маргарита, несомненно, была знакома с сочинениями флорентийца. См.: Эльфонд И. Я. Макиавелли, макиавеллизм во Франции второй половины XVI века // От средних веков к Возрождению. Сб. в честь проф. Л. М. Брагиной. СПб., 2003. С. 287-301.

249 15. В октябре 1569 года начался роман Маргариты с Генрихом де Гизом, а весной 1570 года об этом заговорил французский двор. Однако Гизы никогда не делали официальной попытки просватать Маргариту, хотя дяди герцога – кардинал Шарль Лотарингский (1525-1574) и Клод Лотарингский, герцог д’Омаль (1526-1573) – старались подготовить почву для начала брачных переговоров и внимательно следили за отношениями влюбленных.

В тот же вечер я ощутила последствия этого пагубного совета и перемены в королеве моей матери. Она опасалась вступать со мной в беседу при моем брате, а заговорив с ним, приказала мне трижды или четырежды отправляться спать. Я дождалась, когда он покинул ее покои, а затем, подойдя к ней, начала умолять ее сказать мне, что совершила я к своему несчастью или по незнанию, вызвавшее ее неудовольствие. Вначале она не пожелала мне ответить, но в конце концов сказала: «Дочь моя, Ваш брат мудр, и не нужно держать на него зла. То, что я Вам скажу, – только ко благу». Тогда она рассказала мне все, приказав отныне не говорить с ней больше при моем брате. Эти слова так же сильно отразились в моей сердце, как и те первые, которыми она выразила ко мне свою милость и от которых я была счастлива. Я попыталась, не упуская ничего, представить ей свою невиновность: я никому не говорила о замужестве, и меня никогда не посвящали в этот замысел, иначе я сразу бы известила о том королеву. Я ничего не добилась. Впечатление от слов моего брата было для нее настолько сильным, что разум ее не воспринимал ни доводов, ни правды. Видя это, я сказала ей, что чувствую больше горечи не от потери ко мне благорасположения, а от его приобретения; и что брат лишил меня милости, которую прежде оказал и каковую я не заслужила, осознавая, что была ее тогда недостойна. Но немилость эта случилась не по моей вине, а по надуманной причине, которая является ничем иным, как плодом фантазии. Я заверила ее, что запомню на всю жизнь урок, который сделал мне мой брат. Королева разгневалась на меня, приказав мне вести себя при нем как ни в чем не бывало.