Чтение онлайн

Да и вообще, мимолётный интим по случаю – совершенно не её история и всегда воспринимался Дарьей как неуважение к себе самой, что-то вроде отношений по типу фастфуда.

Ну куда деваться, сформировалась у неё эдакая психологическая «побочка» от воспитания прабабушкой и бабушкой и слишком раннего взросления в тринадцать лет из-за ответственности за здоровье сестрёнки, которую она взяла на себя, а ещё необходимости делать выбор профессии, отказываясь от стези музыканта.

Всё про себя и свои психологические установки Дарья отлично понимала и знала все свои «красные кнопки», и давно уже подвергла разбору и психоанализу. И хоть причина её комплексов и «заклинов» ясна и понятна, переступить через себя в некоторых моментах она не могла. Да и не собиралась – а зачем?

«Так что не получится у нас тут фильма, прости, неведомый режиссёр», – улыбалась чуть печально своим мыслям Дарья.

И, как случается частенько с непредсказуемым потоком нашего сознания, ты цепляешься за какую-то маленькую детальку, за какую-нибудь незначительную фитюльку, проскочившее мимолётно слово – и из разума вдруг выскакивает рой мыслей на совершенно иную, отвлечённую от предыдущих тему.

Вот так и с Дарьей: увидев в витрине бутика, мимо которого она проходила в этот самый момент, манекен в стильном мужском костюме, она внезапно вспомнила того странного «манекенщика» на ступеньках лестницы, ведущей к дверям Следственного комитета.

И тут же нахмурилась – где же она всё-таки видела этого мужика?

Ведь видела, точно!

И, понятное дело, память ответила ей кукишем, как бывает, когда не можешь что-то вспомнить «с наскока». Гадство, как ни напрягай память и ни старайся – ни за что не вспомнишь, хоть изведись весь от досады!

Известись окончательно от борьбы с памятью и досады Дарье не дал звонок Вольского, вышедшего из Следственного комитета и уточнявшего, где её забрать.

– Ну что, как прошла ваша беседа с Ляминым? – сразу же спросила у Сан Саныча Дарья, как только села на переднее пассажирское сиденье.

– Предсказуемо, – улыбнулся её нетерпению Александр. – Про алиби он у меня спросил, намекнул, что свидетельства одного Егорыча недостаточно, а у меня, мол, была и возможность, и время совершить сие гнусное деяние, ибо при моей физической подготовке пробежать до «Жемчужины», где произошло убийство, от дома дяди Мити мне не составит труда минут за пятнадцать. Попытался меня прокачать на предмет: покайся сам, и лучше во всём и сразу. Но очень осторожно, можно сказать, даже нежно.

– И какой из этого мы делаем вывод?

– Повременим пока с выводами, Дашуль, – не порадовал её лёгкостью решения Вольский, впервые назвав в уменьшительно-ласкательной форме. – Сначала надо обсудить всё обстоятельно с дядей Митей и погонять-прикинуть варианты. Ему местный расклад хорошо известен. Кто тут на что способен и кто за кем стоит из местной элиты – он знает отлично.

– Ну да, – выдохнула разочарованно, но поддержала его продуктивную мысль Дарья. – Не обладая информацией, можно такого напридумывать и предположить, что только в путь. А кстати, – резко переключилась она на другую тему, – у Дмитрия Егоровича спрашивать как-то неудобно, поэтому хотела у тебя узнать, ну так, чтобы понимать ситуацию получше. Где его семья? Жена и дочери?

– Не самый простой вопрос, – с явным колебанием в голосе не сразу ответил Вольский.

– Все живы? – напряглась немного Дарья.

– Жена его, тёща моя бывшая, Галина Васильевна, умерла от осложнений после ковида четыре года назад.

– М-да, – протянула Дарья и поделилась своим горем: – А у нас папа, можно сказать, что тоже от последствий ковида умер, и также четыре года назад.

– Можно сказать? – переспросил Саныч.

– В его случае ковид, который он перенёс в лёгкой форме, обострил все проблемы, которые были у него со здоровьем. Больше двадцати лет за рулём в скорой помощи, с их напрягами, ночными дежурствами, плохим питанием и стрессами. Курил к тому же. Слабые сосуды, сердце изношенное, – вздохнула она. – Оторвался тромб, стал задыхаться, мы с мамой, понятное дело, проводили реанимационные мероприятия до приезда скорой, но… уже было не спасти. За двадцать минут ушёл. – Даша помолчала и улыбнулась уголком губ. – Успел перед смертью посетовать, что испортим мы без мужского пригляда Павлушу своим сплошным бабским воспитанием.

– Соболезную, – искренне посочувствовал ей Саня.

– Как врач, я отлично понимаю, что для папы это была хорошая, щадящая, быстрая смерть. Он же был намного старше мамы, мы у него вторая семья. При изношенности и запущенности его организма и тех серьёзных заболеваниях, что у него имелись, впереди его ждали тяжёлые болезненные годы, полные борьбы за жизнь. Но как дочь… – не договорила она, замолчав.

– Знаешь, Галина Васильевна у Егорыча тоже второй женой была, – переменил тему Вольский, уводя Дарью от горестных воспоминаний. – У него вообще не жизнь, а сплошной приключенческий роман. Кому расскажи, не поверят. С отцом моим они дружили с детства. Жили в одном сибирском городке, в котором базировался полк деда, учились, правда, в разных школах, но вместе ходили в аэроклуб, там и сдружились на всю жизнь. Вдвоём же приняли твёрдое решение стать лётчиками. Под руководством деда моего, Константина, они серьёзно затачивались на эту цель: спорт, специальные занятия, учёба в школе только на отлично. Дядя Митя в те годы вообще у нас дома практически жил. И всем это было только в радость и удобно. Когда он говорил тебе, что они с моим отцом как братья, так это не метафора, они реально как братья, даже больше и ближе: они жизнь друг другу спасали, в самом что ни на есть прямом смысле, не известно сколько раз. Поступили в лётное, и там к их тандему присоединился третий товарищ: Виктор Ромашин. Но случилась так, что на третьем курсе дядя Митя и Виктор влюбились в одну девушку. И сильно так влюбились. Она красотка была офигенная, я фотки её в молодости видел, прямо голливудская дива. Шикарная. И училась в музыкальном училище. Парни с ума сходили, в самоходы по очереди мотались. Рискуя вылететь из училища…

– А «самоходы»?.. – перебила его вопросом Даша.

– Самовольный уход из расположения части, – объяснил Саныч и продолжил свой рассказ: – То, что они не попались ни разу патрулю в городе и в расположении училища их никто не тормознул и не вычислил, просто чудо невероятное. Повезло необычайно. Ну вот, бегали они так, значится, ухаживали всерьёз за девушкой, соперничая друг с другом за её руку, и Алла выбрала Егорыча нашего.

– Выиграл, значит, конкуренцию Дмитрий Егорович, – выказала уважение Даша.

– Да лучше бы проиграл, – вздохнул глубоко, с досадой Вольский и объяснил: – От любви по первости он, конечно, офигевал какое-то время, но, когда началась его служба со всеми её ограничениями и трудностями, выяснилось, что Алла терпеть не может никакого хозяйственного быта, она же музыкант, у неё тонкая душевная организация и руки, а все эти уборки-готовки и гарнизонные реалии жизни не про неё. Так что со службы дядя Митя возвращался в захламлённую квартиру, к столовской еде в судочках или покупным пельменям. Но он как-то не парился на эту тему, к тому же у них скоро дочка родилась, Алина. Вот Алинку он вообще обожал и баловал ужасно. А потом случилась командировка в Афган, где они встретились с отцом, оказавшись в одном лётном полку. Что они там вытворяли на своих «сушках семнадцатых» и «мигах двадцать третьих»!.. – Вольский уважительно-восторженно покрутил головой. – Я тебе скажу, это вообще за гранью. Такие виражи закладывали в ущельях между гор, на минимальных высотах, такие фигуры высшего пилотажа за пределами допустимых параметров выкручивали, уходя от пакистанских ракет, куда там Люку Скайуокеру с его киношными полётами. Но и сбивали их там, конечно, особенно когда «Стингеры» появились у афганцев. Вот и Егорычу прилетело как-то раз конкретно, по самое… Пришлось ему делать «кости за борт».

– Катапультироваться, как я понимаю? – уточнила Дарья.

– Ну да, – хмыкнул своей очередной сленговой оговорке Вольский, – правильно понимаешь. Только катапультироваться тогда в Афгане – это всё равно что сыграть в «русскую рулетку», шансы выжить приблизительно те же. Дело в том, что за живого русского лётчика руководство душманов платило офигенные деньги. На это вознаграждение можно было целым аулом безбедно жить, да ещё и шиковать больше года, а если лётчика брал в плен и сдавал один человек, то он гарантированно становился богачом по их меркам. Поэтому за каждым спасшимся лётчиком начиналась реальная охота. А уж что с ними делали в плену, лучше не рассказывать. Вот и Егорыч не очень удачно приземлился недалеко от аула, который вроде бы и находился на стороне поддерживающих русский контингент сил, но весьма условно. Они все там были условно на чьей-то стороне, в зависимости от выгоды в тот или иной исторический момент. И мужики этого села, собравшись всем скопом, отправились вязать Егорыча. А у него с собой лишь пистолет, ранение в обе ноги и ограниченная мобильность – только ползком. Я же говорю: роман.

– Он что, был в плену? – поразилась и сразу же расстроилась Дарья.

– Да нет, не удалось селянам афганским его захватить, – посмеялся, гордясь дядькой, Вольский. – Он на одном склоне ущелья лежал, а аульщики бодрые с другого склона заезжали через камыши на джипе раздолбанном. И среди этих «загонщиков» нашёлся самый резвый, который рванул первым на индивидуальном транспортном средстве – типа мопеда, собранном, что называется, из всякого хлама, как говорится, «из дерьма и палок». Но бегал тот драндулет достаточно резво для горной местности. Вот этого-то «гонщика» дядя Митя и подстерёг в тех самых камышах, долбанул камнем по башке, отобрал у него старенький «калаш» и несколько запасных магазинов к нему, притопил его «Харлей» в реке и успел отползти выше по склону за валун. И держал там оборону минут сорок пять, наверное. «Джигиты»-то сельские оказались не боевитыми, лезть в лоб на пули никто не желал, отстреливались снизу, да ещё и патроны жалели. А обойти русского «шурави» сзади не было у них никакой возможности, местность не позволяла. Вот он и отстреливался. Правда, когда Егорыча обнаружил сначала батя мой, проводивший всё это время его поиск на своём МиГе, шуганув аульщиков жадных из бортовых установок, а следом за ним и под его прикрытием спасательный Ми-8 опустился и забрал Егорыча, у того к этому моменту всего три патрона в пистолете оставалось, один из которых для себя.