Чтение онлайн

— Нет. Мама вышла замуж, когда я перешла на второй курс. Гурам хороший человек, очень любит её. И меня. Они три года прожили вместе здесь, а сразу после свадьбы уехали в Батуми. Больше никого и не было.

— А отец?

Понимая, что уже рассказываю лишнее, то о чем меня не спрашивали, и то, что по определению не может быть никому, кроме меня, интересно, я тем не менее пожала плечами:

— Они развелись, когда я была маленькой. Всё по классике: водка, женщины. Он умер, когда мне было пятнадцать, но я не слишком сильно по нему скучала. Он был отцом только на бумаге. А у тебя?

Встречный вопрос был неуместен так же, как и его вопрос об отце. Как будто я хотела от него платы за свою внезапную откровенность.

Саша хмыкнул и перевёл взгляд себе под ноги:

— А у меня всё как по писанному, идеальная семья: любящие и заботливые родители, две собаки и кот. Красивый дом, в котором по выходным пахнет пирогами. Младшая сестра, мечтающая заниматься пиаром. Кстати, у неё это действительно неплохо получается. Как на открытке.

Пока он говорил, на его губах блуждала тёплая, едва ли осознанная им полуулыбка. Та самая, с которой говорят о по-настоящему любимых людях и дорогих вещах.

— Здорово, — я произнесла это без зависти, абсолютно искренне. — Когда-то мне не верилось, что может быть так. Что в принципе бывают такие семьи, счастливые и благополучные от начала и до конца. Наверное, пресловутая детская психотравма.

— Но потом ты всё-таки в это поверила?

К остановке подошёл нужный нам автобус, и я собралась, решая, что делать: прекратить эту странную беседу и бежать к нему или подождать следующего.

Безошибочно поняв, в чем дилемма, Саша коротко коснулся моего плеча, указал на магазин. Разве что вслух не добавил, что там наверняка есть кофейный автомат, и нам обоим нужно перевести дух после своей дурацкой вылазки.

Прятаться за очередным кофе показалось мне недостойным.

— Потом — да. Когда увидела Кречетова с Полиной.

Саша нахмурился, остановился напротив меня, недвусмысленно оказавшись при этом между мной и остановкой.

— Ты ведь Кречетова, если не ошибаюсь. Но почему-то кажется, что ты говоришь не о брате.

Это было уже вторжение в душу — несанкционированное, опасное. И всё же не бесцеремонное.

Не любопытство, но подлинный и мягкий интерес.

Инстинктивно сдвинув сумку так, чтобы она была передо мной и между нами, я оставила руку лежать на ремешке.

— Антон мой бывший муж. Мы познакомились, когда я училась на четвёртом курсе. Он старше меня на восемь лет.

— Он был твоим преподавателем?

— Недолго. Один семестр. Как ты догадался?

— Нужно было сделать что-то исключительное, чтобы тебя обаять. И это «исключительное» должно было быть связано с искусством.

Попадание оказалось настолько точным, что я невольно рассмеялась:

— Лучше и не скажешь! Да, он был моим преподавателем. Потом, когда они с Полей поженились, я поняла, что у них получилась семья, которой не было у нас. Всё вдруг оказалось так складно. Дети, бизнес, общие и личные интересы… Просто сложилось, как пазл. И то, о чем ты спрашивал, по поводу города. В Старолесске я такого не видела. Когда Гурам переехал к нам, маму все осуждали. Меня дразнили в школе за отчима-грузина. Все эти мерзкие сплетни о том, что он живёт с нами обеими. Они даже не поженились сразу, потому что, когда пошли подавать заявление, у них спросили: «Куда в таком возрасте?» Мама, расстроилась, он устроил в ЗАГСе скандал. Здесь просто так не принято. Я не презираю этих людей, потому что им правда живётся хреново: сложно найти работу, сложно выжить, почти нереально найти что-то, что они полюбят. Стыдно мечтать о большем, чем место за прилавком и некогда что-то любить, нужно отдавать кредиты и сражаться с бытовым адом.

Я осеклась, глядя Саше в глаза, потому что задохнулась. А ещё — потому что подобная мысль впервые пришла мне в голову.

— Я просто знаю их. Знаю, как это устроено. И когда я смотрю на это, мне становится страшно.

— Потому что ты не хочешь справляться с этим снова?

Он сделал шаг ко мне, и мы оказались почти до неприличия близко. Настолько, что я смогла вдохнуть и закончить:

— От мысли, что тогда я могла струсить и остаться здесь.

Марьяночка Лапина, в полном соответствии с фотографией в социальной сети, оказалась стареющей, тощей и очень злобной тёткой.

Игорь Трофимович же в последний момент изменил свои планы, и, явившись на следующее утро в Выставочный центр, я вынуждена была довольствоваться только одной художницей.

И мне, и Богатырёву её хватило за глаза.

Зачем-то нарядившаяся цыганкой Марьяночка закатывала глаза, жеманничала, звенела дешёвыми алюминиевыми браслетами и заламывала за свои произведения такие цены, что даже я, повидавшая немало столичных и не только живописцев, искренне восхитилась.

Услышавший суммы Геннадий Петрович сначала залился краской, потом побледнел, и в какой-то момент мне даже захотелось сочувственно сжать его локоть или подбодрить, похлопав по плечу.

Ему было неловко за саму ситуацию и стыдно за человека, с которым он меня свёл, и в этом я его прекрасно понимала.

Он не мог извиниться за Марьяночку точно так же, как я не могла сказать ей, что её мазня не стоит и десятой доли желаемого, и, по большому счету, ей самой следовало бы приплачивать смельчакам, готовым повесить это себе на стену.

Элементарная этика, ничего кроме.

Помимо представленных мне в первый визит в центр, в фондах хранились ещё две картины Марьяночки, явно подаренные и фактически навязанные ею музею. Когда я попросила показать и их, директор горячо заверил меня, что главного хранителя по досадному совпадению нет на месте, а без неё сделать это будет весьма затруднительно.

Огорченная тем, что прямо сейчас никто ей платить не собирается, Марьяночка удалилась, покачивая костлявыми бёдрами.

Мы с Богатырёвым проводили её одинаково напряжёнными взглядами, в равной степени опасаясь, что она вернётся.

Навстречу Марьяночке шел невысокий крепкий мужчина. Он любезно поздоровался с ней, но художница едва чиркнула в ответ, демонстрируя и ему тоже, насколько она уязвлена.

Мужчина кивнул ей ещё приветливее, но задерживать не стал.

Зацепившись взглядом за нас, он пошёл ещё быстрее, и по мере его приближения я почувствовала, как на губах расцветает широкая и искренняя улыбка.

— Максим Вячеславович?

Он остановился, глядя на меня недоуменно и вместе с тем заинтересованно.

Не узнавал.

Зато я узнала его сразу, — та же стремительная походка и смешинка в глазах. Только седины в чёрных волосах стало больше.

— Виктория Сергеевна, — Богатырёв посмотрел на меня с известной настороженностью. — Вы знакомы?

Я не стала отвечать, потому что лицо Максима Вячеславовича дрогнуло.

— Виктория?

Он всегда произносил моё имя как-то по-особенному, так, что я и правда чувствовала себя всемогущей победительницей.

Услышав эту интонацию, я, не задумываясь, шагнула вперёд, и Захаров обнял меня так же, как обнимал в седьмом классе, когда я заняла восьмое место на Всероссийской олимпиаде по его предмету. Похлопал по спине и погладил так ласково, словно до сих пор мной гордится.